Лучший травник СССР 3 - Сергей Александрович Богдашов

не абы когда, а на убывающей луне, и не просто выкопанный, а взятый из земли голыми руками, без железа. Я его заготовил ещё в апреле, выполняя наказ Ратибора почти дословно: пришёл на закате, поклонился на четыре стороны, попросил у земли разрешения и вынул корень, поддев его деревянной лопаткой. Сейчас он лежал у меня в погребе, в ящике с влажным песком, и был всё ещё свеж, будто только вчера вынут. Я наскоблил с него верхний слой, обнажив белую, сочную сердцевину, и распустил её на тёрке в мелкую кашицу, для верности хорошенько перемешав чайной ложкой.

Четвёртым шёл шиповник — точнее, его корень. Шиповниковый корень в этом составе работал как проводник: он должен был доставить активные вещества родиолы и чаги точно в почечную ткань, не растеряв их качеств по дороге. Я его мелко порезал и залил холодной водой, чтобы он дал слизь. Именно она мне будет нужна.

Пятым был спорыш, в микроскопической дозе, чтобы связать все компоненты в единый контур.

Наконец, шестым ингредиентом в дело пошли те растения, которые я так долго выращивал в лесу, дожидаясь пика их спелости. Их добавил уже приготовленной кашицей, едва появились первые пузыри перед началом кипения.

Мешать полагалось безостановочно, и я мешал, чувствуя, как начинает гудеть в пальцах — конструкт отзывался на процесс, подстраивался, выравнивал токи Силы. Через десять минут я ввёл кашицу из корня лопуха, и цвет сменился с зелёного на тёмно-янтарный.

Самый ответственный момент наступил, когда пришла очередь родиолы. Её нельзя было бросать просто так, всю сразу. Я брал пластинки по одной, зажимал между большим и указательным пальцами, на секунду прикрывал глаза и — клал в миску. Каждую отдельно. Двенадцать пластинок — двенадцать коротких мысленных посылов и лёгких касании магией. На двенадцатой я почувствовал, как Резерв дёрнулся и просел почти на две трети. Ничего, я рассчитывал на это. Главное — не остаться совсем пустым, иначе зелье начнёт тянуть из меня уже не ману, а жизненные силы, а это прямой путь свалиться тут же, у стола.

Я накрыл миску крышкой и убавил огонь до минимума. Теперь зелье должно просто томиться на водяной бане ровно час. Не больше и не меньше. Всё это время я обязан сидеть рядом и не отвлекаться, обеспечивая слабое магическое воздействие на варево. Ратибор называл эту стадию «вызреванием тишины». Зелье в это время не просто смешивается — оно как бы думает. Какое странное слово для жидкости, но я понимал, о чём пытался сказать наставник. Если в этот час что-то пойдёт не так — например, вода в бане выкипит, или огонь дёрнется, или в комнату ворвётся Василий с очередной новостью про пескарей, — зелье можно будет вылить в помойное ведро. Получится не регенератор, а отравленная бурда.

Я сидел на табурете, смотрел на ровное голубое пламя плиты и слушал, как в кастрюле что-то едва слышно перешёптывается. Запах за это время менялся несколько раз. От цветочного к пряному, от пряного — к чему-то неуловимому, что я не мог описать, но оно вызывало в памяти ощущение свежевыстиранного льняного полотна.

На пятидесятой минуте явился Ратибор. Не шёпотом в голове, а почти зримо — соткался из воздуха напротив меня, уселся на второй табурет и уставился на ёмкость.

— «Хорошо идёт, — сказал он. — Ровно. Но есть одна малость».

— Какая? — спросил я, не отрывая взгляда от миски.

— «Ты активировал родиолу своей силой. Это правильно. Но конструкт у тебя теперь другой, и сила — другая. Она сильнее, чем ты думаешь».

— И что?

— «А то, что зелье получится мощнее расчётного. Раза в полтора. Для твоего Андропова это не опасно, но есть нюанс. Когда он его примет, его пробьёт. Не в смысле — плохо станет. Наоборот. У него на сутки такой подъём сил начнётся, что он, старый хрыч, может глупостей натворить. Пойдёт, скажем, разгонять своё ведомство лично, с криками и шашкой наголо».

— И что ты предлагаешь?

— «Добавь успокоитель. Траву пустырника, самую малость. Она погасит ему излишнюю горячность, но лечебного эффекта не затронет».

— А ты раньше не мог сказать?

— «А ты раньше не мог родиолу так накачать, что она у тебя стала светиться, как новогодняя гирлянда? — парировал наставник. — Я думал, ты скромнее сработаешь. А ты вон как… капище, видать, не впустую посетил».

Я молча поднялся, достал с полки банку с сушёным пустырником и бросил в миску крошечную щепоть. Зелье на миг вскипело, пошло пузырями, но тут же успокоилось и приобрело окончательный цвет — этакий глубокий медово-золотистый, с лёгкой опалесценцией.

Ровно через час я снял кастрюлю с бани и процедил зелье через четыре слоя марли в кастрюльку поменьше. На выходе получилось около пятисот миллилитров — на курс Антропову хватит с запасом. Жидкость была густая, маслянистая. Пахла она лесом, розами и чем-то ещё — тем самым, что я так и не смог описать.

Я с помощью воронки перелил всё в бутылку из коричневого стекла, укупорил и отнёс в подвал.

Резерв был почти пуст, но на душе спокойно. Ратибор, всё ещё сидящий на границе восприятия, одобрительно помалкивал.

— Ну что, — сказал я вслух, обращаясь не то к нему, не то к Воланду, который тут же возник из темноты, виляя хвостом, — Теперь осталось дождаться Дроздова. Пусть забирает снадобье. И, кажется, я забыл сегодня поесть.

Дроздов приехал на день раньше, чем мы договаривались.

Похоже, он утренним рейсом из Москвы вылетел, но пока до нас на служебной Волге добрался, дело к обеду подошло.

— Рановато вы, — заметил я, когда мы поздоровались.

— Когда команду дали, тогда и полетел, — дал понять Дроздов, что это не ему не терпится.

— Результат-то хоть есть? — чисто из приличия задал я вопрос, так как его ранний прилёт сам по себе был ответом.

— Как сказал один знакомый вам академик: — «Мы наблюдаем ярко выраженную позитивную динамику». На этом, простите, всё. И так лишнего сказал.

— И на том спасибо, — довольно хохотнул я, вспоминая академика Чазова, главврача «кремлёвки», так как никаких других академиков я не знаю и не видел ни разу.

— Поскольку такого гостя, как вы, никто не ждал, обедать будем тем же, чем питаются мои пациенты. Специальных поваров у нас нет, так что едим то же, что и для выздоравливающих жёны готовят.

Когда Дроздов на