Лучший травник СССР 3 - Сергей Александрович Богдашов

Воланд нехотя поднялся, примерился и вытащил нужные грабли из кучи другого инструмента, а потом буквально сунул их в руку майора.

— О! А вот и уха подоспела. Разогрели. У меня пациенты ею питались, но сегодня утром я их в Свердловск увёз и домой отправил. Теперь нам придётся доедать…

Какое там доедать! Все четверо хомячили так, что за ушами трещало!

Когда салат вынесла моя Танюша, один из коллег Куракина даже вслух слюну взглотнул, и вовсе не от салата.

— А ведь за сальные взгляды на мою супругу я могу кое-кого и в импотенты перевести, — словно между делом заметил я, любуясь необычными фигурами облаков на небе, — На первый раз ненадолго. Буквально всего-то на полгода. А в следующий раз уже навсегда, — жёстко припечатал я взглядом провинившегося, и он понятливо поднял обе руки ладонями вперёд и даже поклонился.

Совсем, как в старинных писаниях!

Во! А мне-то Агриппина говорила, что старые обряды и нормы поведения давно не действуют.

Оказывается, ещё как действуют! Даже на комитетчиков! Вопрос лишь в правильном подборе мотивации…

Ну-ну… Будет вам мотивация!

Глава 5

Эффект сплетен

Деревенские сплетни удивительным делом умеют множится и обрастать подробностями. Самую популярную их версию мне, после обеда, со смехом рассказал Василий. Оказывается, «бешеный афганец» собственноручно пристрелил восьмерых зеков с автоматами, а так, как он колдун знатный, то потом их оживил и отдал генералу КГБ, который по его звонку приехал. О, как! А всего-то три дня прошло. Чую, не всем старинным народным былинам и легендам стоит доверять в полной мере.

— А ты… А ты что сказал? — спросил я у помощника между взрывами смеха.

— Я… — важно почесал Васька белёсый пушок на подбородке, который он гордо называет бородой, — Я всего лишь сказал, что это государственная тайна и с меня подписку взяли, обязуя молчать обо всём целых пятьдесят лет.

Услышав его ответ, я чуть под стол не сполз, так ржал.

— То есть, керосина ты сплетникам от души плеснул.

— Эх, Сокол, не знаешь ты деревенских. После такой истории они впятеро больше тебя уважать станут, да ещё и детям накажут. А от девок, так и вовсе отбоя не будет.

— Мне одной сейчас что-то послышалось! — раздался гневный Танин оклик со стороны теплиц.

— Ой, всё. Меня тут не было! — резво подскочил Васька и буквально телепортировался в проход, ведущий к тарахтящему дизелю.

Я же, хлопнув по ноге, подозвал к себе Воланда.

— И с кем это ты тут беседовал?

— С собакой, с кем ещё, — погладил я Воланда за ушком.

— Врёшь же… Охламона своего прикрываешь, — безошибочно определила она, но и усмехнулась беззлобно, — Так, я в душ, а ты корзины готовь и ружьё моё в машину закинь. На ужин утку добудем, а то и пару, чтобы твоих работников на сенокосе свежатиной подкормить.

Сколько корзин и каких я даже спрашивать не стал. Их, как и патронов, много не бывает. А мы с женой ещё вчера говорили, что надо бы успеть по боровикам пробежаться, пока они на спад не пошли, а заодно проверить те места, где у нас случается изобилие сухих груздей и лисичек. Самая их пора, и дождик позавчера ночью неплохо всё пролил. Всю ночь шарашил, мешая спать.

Если честно, то к лисичкам я не очень, равно как и к маринованным маслятам с опятами. А вот вытащить по зиме из банки пару шляпок солёных груздей, правильно засоленных и похрустывающих, порезать их на дольки, да под деревенскую сметану… Ум отъешь! Заодно и аппетит они изрядно разогревают.

Нет, я и к другим солёностям неплохо отношусь. К тем же огурчикам и квашенной капусте, которую организм весной просто требует, но грузди… Лично для меня они вне конкуренции.

Оттого я легко наплевал на тот редкий отдых, под который вроде бы отвёл себе этот день. И вопрос вовсе не в том, что грузди сами себя не соберут, как и все остальные грибы, мне этот процесс просто нравится! А когда мы идём вдвоём с женой — то вдвойне.

До нужного места мы добрались на Ниве, оставив машину на старой лесовозной колее. Она заросла кипреем по самые окна. Дальше — только пешком, через березняк, переходящий в смешанный лес, а потом вдоль неглубокого оврага с родником.

Таня шла впереди, легко перешагивая через корни и валежник, и ружьё за спиной сидело у неё так привычно, будто она с ним родилась. Лампа шла перед ней, а Воланд мотался по сторонам. Я же тащил две большие корзины и ещё одну, поменьше, на всякий случай запасную — и, как оказалось, не зря.

Первым нас встретил боровик. Да не абы какой, а матёрый, с ладонь шириной в шляпке, тёмно-коричневой, почти шоколадной, и с такой толстой белой ножкой, что я сразу понял — на сковородку его, и никуда больше.

Гриб вырос под берёзой. Я едва его углядел боковым зрением, тем самым, которое вырабатывается у грибника после многих лет хождения по лесу. Вроде бы ты смотришь себе под ноги, а сам видишь на три шага вперёд и на два в разные стороны.

— Смотри, какой красавец, — негромко сказал жене я, приседая и аккуратно подрезая ножку у самой земли.

Боровик случился чистый, без единой червоточины, и пах густо. Я не удержался и понюхал срез. Запах леса и ещё чего-то, неуловимо благородного.

— Первый в корзину пошёл, — улыбнулась Таня моей находке и отправилась дальше, огибая овраг по кромке.

И тут началось. Я даже не сразу понял, что происходит — просто сделал шаг в сторону, к старому пню, и увидел ещё два боровика, чуть поменьше, но тоже таких же чистых, как выяснилось. Потом ещё один ждал меня под ёлочкой. Затем Таня ахнула где-то справа, и я пошёл к ней, но по дороге набрёл на целое семейство подберёзовиков — штук семь, один к одному, росли по кругу, будто кто-то специально их по циркулю высадил.

— Ты глянь, — показала жена, когда я продрался через кусты шиповника.

Она стояла над небольшой ложбинкой, и в этой ложбинке, на прошлогодней листве, желтели лисички. Не россыпью, не пятнами, а сплошным ковром, уходящим куда-то вниз, в сумрак оврага. Они были некрупные, но плотные, упругие, цвета яичного желтка, и их