Наследник империи. Том 2 - Михаил Алексеевич Ланцов

— И только?

— В том-то и дело, Эммануил Людвигович, в том-то все и дело… — произнес Георгий Мартынович и замолчал, задумчиво уставившись на кусок осетрины.

— В чем же дело?

— Он не хочет с вами работать, Эммануил Людвигович. Вот как есть — не хочет. И я… да что я? Мы все не можем пока его уговорить. А вы нам нужны. Без вас все это получается полумерой.

— А почему не хочет? Из-за керосиновых войн? Из-за отца? Мне кажется, что я с ним никогда не ссорился…

— Да, причем тут керосиновые войны⁈ — Лианозов махнул рукой. — Я, признаться, боюсь говорить. Если это станет известно, то…

— Клянусь! — порывисто произнес Нобель. — Все, что вы произнесете сейчас, останется в этой комнате, и только между нами.

— Когда мы начали обсуждать, кого звать в дело, первыми всплыли старообрядцы. Морозовы, Рябушинские, Рукавишников и прочие. Капиталы огромные, сами понимаете.

— Да-да, конечно.

— Но Георгий Александрович от них отказался. Сразу и наотрез. И знаете почему? Говорит, что по данным полиции и жандармерии, старообрядческие капиталы кормят революцию: бомбистов, подпольщиков, беглых, провокаторов и прочих. Где прямо деньгами, где адвокатами, где укрывательством, где местом на фабрике для легализации, где статьей в газете, где еще чем. Не все. Но даже полиция не может отличить овец от козлищ в том болоте. А община у них такая, что тронешь одного — встанут все. Поэтому — никакого сотрудничества. Ни на каких условиях. Ищите, говорит, подрядчиков хоть среди чертей, но, только не среди них.

— Сурово.

— Сурово, но логично и здраво. Нет смысла сотрудничать с теми, кто тебе смерти желает только лишь потому, что ты Романов. Впрочем, это только цветочки. Ягодки впереди. Когда Павел Осипович предложил Нобелей, он тоже отказал.

— Но почему?

— Он сказал, что Нобели не считают Россию своей страной. Они здесь словно на заработках. Выражаясь образно — ваше сердце в Стокгольме, душа в Париже, а Россия — это промысел. Богатый, удобный, но чужой. Случись что, он полагает, вы соберете чемоданы, продадите дело англичанам или французам и уедете.

Нобель сидел неподвижно.

Только пальцы его медленно, очень медленно сжимались на подлокотнике кресла.

— И это не все, — произнес Лианозов, понизив голос почти до шепота. — Есть у него сведения по линии полиции или жандармерии, точно не скажу, источников он не раскрывает, что кто-то в вашем семействе привечает тех же самых людей, каких и старообрядцы обхаживают. Причем, по его сведениям, дом Нобелей в этом деле бежит впереди старообрядцев. И я, говорит, не знаю — идиоты они, романтики или отрабатывают должок англичанам.

Тишина.

Прямо гробовая.

Минуты две так и простояла, пока Эммануил не уронил вилку на стол:

— Это… — его голос сел, но прокашлявшись, он продолжил. — Это чудовищно! Георгий Мартынович, это чудовищно и неправда! Мой отец положил на Россию тридцать лет своей жизни, и сам лежит на Смоленском кладбище! Я родился в Петербурге! Я подданный русского царя, я…

— Я вам верю, — серьезно произнес Лианозов. — Потому и приехал. Потому и говорю вам все это, рискуя его расположением. Эммануил Людвигович, поймите меня правильно. Я многое повидал и нутром чую: то, что затеял этот молодой волк — это дело просто невероятное. И мне горько думать, что вы останетесь за бортом этого парохода из-за доноса каких-то канцелярских крыс.

— И что мне делать?

— Объясниться, — произнес Лианозов, пожав плечами. — Но для начала посмотрите на ситуацию со стороны.

— И что видно со стороны? — как-то растерянно спросил он.

— Ваш дед, Эммануил Эммануилович, ближе к старости бросил все и уехал в Швецию. Ваш дядя Роберт Эммануилович вот уже более десяти лет живет в Швеции, получая ренту от семейного дела. Он ведь не на Кавказе купил землю, чтобы лечиться, а под Стокгольмом — местом весьма странным для болеющего чахоткой. Другой ваш дядя Альфред…

— Я понимаю, — перебил его Эммануил Людвигович.

— И будет совсем не удивительным, — продолжил Лианозов, — если ваш дядя Альфред по доброе душевной кого-то поддерживает в Париже. Без задней мысли. Но этот кто-то на учете у полиции или жандармерии. И быть может, даже настоящий злодей, который пользуется его добротой.

Он замолчал, закончив мысль.

Выпил рюмочку.

И стал деловито закусывать. Хозяин дома же думал.

— Если он так настроен, то может мне действительно все продать и уехать? Может он прав? — наконец произнес Нобель.

— Вздор!

— Вы думаете?

— Вы хотите бросить все, чем жили вы и ваш отец из-за кляузников? Эммануил Людвигович, дорогой вы мой, это же смешно! Это же дает им силу, и они станут травить честных заводчиков. Если уж вы сдадитесь, то представляете, что с остальными сделают?

— А старообрядцы? Думаете, их тоже оклеветали?

— А вот тут — не уверен. Ибо сам слышал многое. И видел — ведут они себя порой очень странно. Да-с. Здесь и полиции не надо, чтобы понять — дело нечистое.

— Не уверен, что он захочет со мной объясняться.

— А вы и не ходите к нему объясняться. Вы идите к нему с деловым предложением. С форсунками, например, для мазутных котлов. Он, я слышал, очень увлекается котлами Ярроу. Поговорите с Бари и Шуховым. Не поверю, чтобы такие толковые люди не смогли бы ничего интересного придумать.

— Едва ли он купится на такое, если верить вашим словам.

— Не купиться. Но поговорит. А там как кривая вывезет. Просто продумайте все и идите. И главное — не унывайте. Георгий Александрович сейчас воюет не с вами и у вас есть шанс не допустить этой пустой вражды…

Гость уехал за полночь.

Эммануил Людвигович Нобель остался один, среди догорающих свечей, остывшей осетрины и рухнувшей картины мира. Он налил себе еще, хотя это было уже лишним, и стал думать. Мысли шли тяжело, как груженые баржи против течения.

Первым слоем проступала обида.

Жгучая.

Детская.

До слез.

Потом — страх. Потому что обида обидой, а ситуация складывалась на редкость скверная. Молодой великий князь задумал новую нефтяную столицу империи. И в ней для Товарищества братьев Нобель не было предусмотрено даже угла. Хуже того — они сами записаны если не во враги, то в подозреваемые. И перспективы это сулило самые скверные. Эммануил тут не питал иллюзий.

Третьим слоем шло восхищение.