Ещё не люди - Михаил Валерьевич Булыух

Отщеп в коровых ножнах почти не мешал: он висел высоко на груди, а плоская сумка из мягкой шкуры была притянута к боку двумя ремешками и лишь иногда задевала кору. С копьём было сложнее: пока мы много ходили по земле, длинная палка оправдывала неудобства — ею можно было удержать хищника на расстоянии, добить мелкую добычу, пошевелить то, куда не хотелось совать руку, или просто чувствовать себя несколько увереннее там, где до ближайшего ствола оставалось слишком много шагов. Среди плотных ветвей она всё чаще требовала больше внимания, чем окружающий мир, и польза постепенно переставала окупать хлопоты.

С противоположной стороны затопленной низины донёсся протяжный контактный крик. Я узнал взрослую самку ещё до ответа ближайших родственников: голос у неё с возрастом стал ниже, но длинное окончание сохранилось. Один из самцов рядом со мной отозвался, через несколько мгновений к нему присоединилась молодая самка, и на той стороне снова раздалось несколько знакомых голосов. Мы не видели друг друга за листвой, однако обе партии знали, кто находится поблизости и примерно в каком направлении искать остальных, когда кормёжка закончится.

До плодоносящего дерева моя партия добралась раньше остальных, и привычный выбор пищи сразу стал заметен без всяких наблюдений за зубами. Надрез, молодой самец с треугольной выемкой на правом ухе, успел по дороге расковырять трухлявый ствол и вытащить оттуда жирную личинку, но, заметив спелые плоды, бросил недоеденную добычу на ветку. Белогубая, получившая имя за светлую шерсть вокруг рта, уже сидела выше и набивала щёки мягкой мякотью. Даже Чернолобый, обычно исследовавший любую найденную мелочь прежде, чем решить, стоит ли её есть, не задержался возле птичьего яйца, расколотого кем-то на соседнем дереве: при хорошем урожае плодов и личинки, и яйца быстро теряли привлекательность.

Надрез первым заметил лягушку, сидевшую на влажной коре у основания толстой ветви и выделявшуюся на ней настолько хорошо, что непонятно было, как я сам прошёл мимо: тёмное тело пересекала яркая желтоватая полоса, а на боках блестели светлые пятна. Молодой схватил её быстрее, чем я успел оценить расстояние, прижал пальцами и уже потянул ко рту.

Я ударил его по кисти так резко, что лягушка вылетела из пальцев и упала на нижнюю ветку. Надрез вскрикнул, повернулся ко мне с оскаленной пастью и на мгновение явно забыл, что я старше и тяжелее. Я повторил знакомое запрещающее движение, которым в нашей группе останавливали нежелательное действие, но молодой смотрел не на меня, а вниз, где лягушка снова пыталась удержаться на мокрой коре.

В памяти всплыло не название и даже не место, а маленькое тело из другой жизни, прижатое к животу матери, слюна на губах и судороги, которые становились всё слабее, пока не исчезли совсем. Точного вида я не знал и тогда; запомнились только похожая окраска, влажная кожа и то, что мой сын успел прожевать добычу прежде, чем я заметил. За прошедшие жизни лицо того детёныша почти стёрлось, зато сочетание цветов осталось настолько отчётливым, что рука сработала раньше мысли.

Когда Надрез снова потянулся вниз, я перехватил его предплечье и оттолкнул от края, после чего он наконец переключился с лягушки на меня. Несколько секунд мы угрожающе смотрели друг на друга, пока Белогубая не сунулась между нами за плодом и не получила локтем от обоих. Лягушка тем временем добралась до ствола и исчезла в мокрой растительности.

Остановить одну руку я мог, но объяснить, почему яркое маленькое животное, похожее на сотни вполне съедобных, нельзя класть в рот, было значительно труднее. Надрез ещё долго косился туда, куда исчезла добыча, и, судя по его поведению, сделал из случившегося самый очевидный вывод: старший родственник неожиданно решил отнять хорошую еду и даже не стал её есть.

2

Вода, возле которой я начал учить молодых плавать, появилась не в тот год. Низина существовала с моего детства и после сильных дождей регулярно превращалась в широкую мелкую заводь, отделённую от основного русла полосой высокой земли. Большую часть сезона там можно было спокойно бродить по дну, а у дальнего края глубина увеличивалась достаточно постепенно, чтобы не оказаться без опоры раньше, чем заметишь.

Подобные места я использовал во многих прошлых жизнях, потому что спокойная вода позволяла приспособиться к новому телу без необходимости одновременно бороться с течением. В человеческом теле я когда-то умел плавать, а за сотни тысяч рождений пришлось заново приспосабливать знакомые движения к самым разным пропорциям рук, ног, грудной клетки и головы. Некоторые тела держались на поверхности лучше, другие тонули почти сразу, если перестать работать конечностями; где-то удобнее было двигаться широкими гребками, где-то приходилось чаще помогать ногами. Нынешнее не оказалось выдающимся пловцом, но после нескольких ранних опытов я давно знал, как удерживать нос и рот над водой и не тратить силы на бесполезную борьбу с собственным положением.

С взрослыми попытки почти всегда заканчивались одинаково: они подходили к воде, обнаруживали, что дно исчезает, и возвращались туда, где конечности снова находили опору. Можно было плавать перед ними, приносить пищу с другого берега и хоть целый день показывать пользу навыка; если привычный сухой путь существовал, большинство всё равно выбирало его. Молодые относились к новым неприятностям значительно терпимее, особенно когда неприятность начинала напоминать игру.

Первой в воду вошла Белогубая, а я в это время находился на глубине, где ноги уже не доставали дна, и медленно двигался вдоль берега, когда она спустилась с наклонного ствола и пошла следом. Пока вода доходила только до живота, самка держалась спокойно, но затем дно резко ушло вниз, она дёрнулась, попыталась встать на отсутствующую опору и начала бить по воде руками так, что брызги полетели мне в лицо.

Я подплыл сбоку, подставил предплечье под её грудь и не дал снова уйти головой под воду. Белогубая вцепилась в шерсть на плече и некоторое время тяжело дышала, даже когда мы уже вернулись туда, где задние конечности доставали дна. Отпускать меня она не спешила, поэтому пришлось отцеплять пальцы по одному; только после этого самка выскочила на берег, забралась на низкую ветку и оттуда долго смотрела на воду.

На следующий день Белогубая пришла сама, хотя сразу в глубину не полезла: бродила вдоль края, время от времени опускала лицо и резко выдёргивала его обратно. Надрез присоединился через несколько минут, потому что пропустить занятие, в котором кто-то другой мог