Авдей. Дитя хаоса - Anastasia Ponamareva

— Эй, ты, на дрейфе! Слышишь? Это независимый траулер «Серая муза». У вас там всё в порядке? Твои показатели кричат о полном и окончательном бедствии. Отзовись!

Ответа не было. Только тихое, мерзкое, успокаивающее шипение космических помех, будто сама вселенная насмехалась над моим порывом.

— Слышь, корабль! Отвечайте! Я не из патруля, не из орбитальной полиции, если ты чего боишься. Предлагаю помощь. Топливо, медикаменты, еда. Отзовись!

Снова тишина. И тогда я услышала это. Слабый, едва уловимый, пробивающийся сквозь помехи и шипение статики звук. Не голос. Не попытку выйти на связь. Тихий, надрывный, безутешный, бесконечно одинокий плач. Детский плач.

Ледяная, сжимающая рука сдавила моё сердце, вытеснив одним махом всё остальное — подозрительность, расчёт, ярость. Без всяких команд, на чистом, животном инстинкте, мои руки уже сами запускали протокол сближения и стыковки, пальцы порхали по сенсорным панелям, отдавая тихие, чёткие команды. Все мысли о возможных ловушках, об Ордене, о Повелителях испарились, уступив место странному, забытому, щемящему чувству. Остался только этот тихий, беспомощный звук, такой знакомый и такой чужой.

Трап «Серой музы» с тихим, уверенным гидравлическим шипением состыковался с аварийным, полуразрушенным шлюзом чужого корабля. Я на автоматизме взяла тяжёлый, проверенный армейский бластер — старые привычки умирают последними, — и шагнула в темноту переходного тоннеля, чувствуя, как сжатый воздух с шипом заполняет небольшое пространство, выравнивая давление.

Внутри пахло смертью. Едким озоном от сгоревшей проводки, горелой изоляцией, сладковатым, тошнотворным запахом разложения и — страхом. Он витал в воздухе, осязаемый и тяжёлый. Аварийное освещение мигало, отбрасывая безумные, прыгающие тени на обгоревшие, покрытые сажей и копотью стены. Под ногами хрустела стеклянная крошка разбитых дисплеев и плат. Я двинулась на едва слышный звук, мои сапоги глухо, мерно стучали по металлическому полу, нарушая гнетущую, неестественную тишину этого склепа.

Я нашла его в крошечной, похожей на клаустрофобную норку каюте, прижавшимся в самом дальнем углу, под развалившейся коечной рамой, заваленной обломками панели потолка. Маленький мальчик. На вид лет пяти, не больше. Он был совсем маленький, худенький, закутанный в потёртое, но чистое, даже выстиранное одеяльце с вышитыми на нём наивными звёздочками. И он был... не совсем человек. Не совсем.

Его кожа имела лёгкий, благородный оливковый оттенок, а из-под спадающих на высокий, умный лоб серебристых, тонких как паутинка волос выглядывали изящные, чуть заострённые кончики ушей. Тальв. Ребёнок тальвийских переселенцев. Его огромные, не по-детски серьёзные и глубокие глаза, цвета летнего неба после дождя, были полны непролитых слез и смотрели на меня с немым, животным, абсолютным ужасом. Он вжался в угол, стараясь стать ещё меньше, стать частью тени, и его маленькие, хрупкие плечики мелко, часто дрожали.

— Эй... — мой собственный голос прозвучал неожиданно хрипло и с непривычной, забытой мягкостью. Я медленно, плавно, чтобы не спугнуть, опустилась на корточки, убрав бластер за спину, насколько это было возможно. — Тише, малыш. Тихо. Всё хорошо. Всё уже позади. Я не причиню тебе вреда. Видишь? Никакого оружия. Видишь?

Он не ответил, не шевельнулся, только всхлипнул глухо, из самой глубины души, и затрясся ещё сильнее, пытаясь закусить губу, чтобы не заплакать громче, чтобы не выдать себя.

— Меня зовут Сера, — сказала я, всё так же тихо, подбирая слова, которые давно не использовала. — Я пришла помочь. Ты один тут? Совсем один?

Мальчик молча, почти незаметно, кивнул, не отводя от меня широко раскрытых, полных слёз и ужаса глаз.

— Где... твои мама и папа? — спросила я, уже догадываясь, почти зная ответ, чувствуя холодок в животе.

Его личико, такое утончённое и хрупкое, исказилось от новой, свежей волны горя и осознания. Он молча, с трудом, вытащил из-под одеяла маленькую, сжатую в крошечный кулачок руку и дрожащим, бледным пальчиком указал куда-то в сторону носовой части корабля, туда, где должна была быть пилотская рубка.

Я медленно, тяжело поднялась, кости ног похрустывали.

— Хорошо. Я поняла. Подожди тут. Я сейчас. Я вернусь.

Я прошла туда, чувствуя, как по спине бегут леденящие мурашки, а моя собственная, предательская рука снова сама тянется к рукояти бластера, ища утешения в привычной тяжести оружия.

В пилотской кабине я всё поняла с первого взгляда. Тела двух взрослых тальв — мужчины и женщины в простой, практичной, поношенной одежде колонистов — всё ещё были пристёгнуты ремнями к своим креслам. На их благородных, утончённых лицах с высокими скулами и острыми, чувствительными ушами застыли маски последнего, безмолвного ужаса и невыносимой боли. Приборная панель была разворочена в хлам прямым попаданием из гранатомёта или залпом из небольшой корабельной пушки. Пиратская работа. Быстрая, жестокая, беспощадная и абсолютно беспричинная. Они убили родителей, ограбили корабль, сняли с него всё, что представляло хоть какую-то ценность — генераторы, навигатор, провиант, — и оставили дрейфовать как никчёмный мусор, даже не потрудившись проверить, нет ли на борту выживших. Просто бросили на произвол судьбы в ледяной, безразличной пустоте.

Я сглотнула горькую, едкую желчь, подступившую к горлу. Ярость, горячая, слепая и всепоглощающая, снова закипела во мне, угрожая сорвать сдерживающие оковы. Я хотела крушить, ломать, найти этих ублюдков, этих тварей и...

Я остановила себя, сделав глубокий, свистящий вдох. Нет. Не сейчас. Не здесь. Позже. Сначала нужно закончить здесь.

Я вернулась в каюту. Мальчик всё так же сидел, прижавшись к стене, но теперь он смотрел на меня не с чистым, животным ужасом, а с тихой, безучастной, опустошённой покорностью судьбе, от которой у меня защемило сердце. Он видел смерть. Он понимал, что такое боль. Он, наверное, слышал выстрелы, крики, последние хрипы. И, возможно, ждал того же и от меня.

Я снова опустилась перед ним на одно колено, стараясь быть на одном уровне с ним.

— Они... твои родители... они больше не проснутся, — сказала я как можно мягче, без прикрас, но и без лишней жестокости. — Им не больно. Они ушли далеко-далеко. Мне очень, очень жаль.

Он кивнул, коротко, и по его бледным, почти прозрачным щекам покатились беззвучные, обжигающие слёзы.

— Но я здесь. И я не оставлю тебя здесь одного. Пойдём со мной? На моём корабле... там тепло. И светло. И есть еда. Я отведу тебя в безопасное место. Обещаю.

Он несколько секунд молча смотрел на мою протянутую, незакрытую перчаткой ладонь, а потом медленно, неуверенно, будто боясь обжечься, высвободил свою маленькую, холодную ручку из-под одеяла и вложил её в мою ладонь.