Дело чести - Андрей Владимирович Булычев

Алексей торжествующе взглянул на Кулгунина, и Олег Николаевич согласно кивнул:

— Да, так вот, Илья Алексеевич. Мы тут на своих заводах продукт долгого хранения освоили. Сиречь — по-заграничному — консерва. Мясо, которое в укупоренном виде месяцами, а то и годами стоит и не тухнет! Кстати, первую партию этих самых мясных консервов на днях как раз и сработали. Одни — для личных офицерских кухонь, в дорогом и прочном стекле. А другие — в жестяных коробках, легких, для простой походной солдатской еды в полевых условиях. Самое то для войск на марше!

Егоров весомо стукнул ладонью по столу:

— Вот я к чему клоню, сват. Пятьсот твоих тысяч мы, конечно, в оборот пустим, заводы и мануфактуры расширим. А ты, пользуясь своим местом в Сенате да связями в Военной коллегии, эти наши заказы красиво и грамотно продвинешь. Нам — казенный подряд и верная прибыль, государю — сытая и бодрая армия, какой ни у французов, ни у англичан нет. И кресло сенаторское за тобой останется, и дело наше семейное в такую гору пойдет, что правнукам хватит. Ну, каков план?

Головин замер, переваривая услышанное. Строгие морщины у его глаз разгладились, и он вдруг громогласно, на весь кабинет расхохотался, хлопнув себя по колену:

— Ай да Егоров! Ай да голова! Старый лис, ну и обставил! Из сенатора меня в интенданты записал! А ведь дело говоришь, чертовски верное дело!

Граф отсмеялся, вытер выступившую слезу, но затем лицо его снова приняло серьезное, глубокое выражение. Он придвинул к себе бокал, посмотрел на Егорова с легким прищуром и тихо, с хитрой, вкрадчивой интонацией произнес:

— План твой, конечно, хорош, Алексей Петрович. Я-то в столице останусь, места своего не брошу, заказы наши продвину… Но вот и тебе, батюшка-генерал, долго в этой козельской глуши на печи усидеть не придется. Не надейся.

Алексей удивленно нахмурился, а Кулгунин отложил в сторону карандаш, которым только что набрасывал на листе какую-то смету.

— Это почему же? — глухо спросил хозяин дома.

— А потому… — Головин понизил голос, и в глазах его заиграл блеск старого придворного интригана. — Мир нынче трещит по швам, Алексей Петрович. В Европе Бонапарт окончательно во вкус вошел. Карту под себя всю кроит, короны раздает, армию огромную собирает да перевооружает по последнему слову. Быть там большой грозе, и нас в неё затянет, дай только срок. На южной границе тоже нынче неспокойно. Османы, шельмы, никак не угомонятся. Пункты прежних мирных договоров им, видишь ли, поперек горла встали. Снова они на Поднестровье да на Забужье заглядываются. Тайком войска к Дунаю подтягивают, крепости лихорадочно перестраивают, пушки новые льют.

Сенатор сделал паузу и многозначительно посмотрел на Егорова:

— Но это ладно, это всё дела грядущие. А вот на Кавказе нарыв уже прорвало. Месяца не прошло, как Мингрелия под наше покровительство запросилась, князь Дадиани присягу принес. И тут же Гянджинский хан, Джавад этот предерзкий, совсем страх потерял. Шаху персидскому поклоны бьет, а нашему главноуправляющему князю Цицианову такие письма шлет, что бумага краснеет! Набеги на Тифлисскую губернию совершает, деревни жжет, людей и скот угоняет. Война с ним вот-вот полыхнет, для того и войска на Кавказ шлют, а Гянджу силой брать придется. А ведь за спиной этого хана, чуть в тени, уже отчетливо кривые клинки персов блестят… Крепость там — каменный мешок в горах. И кто у нас первые воины в ущельях да на кручах? Егеря, Алексей Петрович! Твои родные егеря. Империи в преддверии таких потрясений позарез нужны опытные, порохом пахнущие генералы. Тут уж государю не до столичных интриг и не до старых обид будет.

Илья Алексеевич замолчал на секунду, глядя, как побелели пальцы Егорова, сжавшие край стола. Граф хитро, понимающе заулыбался и подался ближе к свату:

— Так что… я, конечно, тебе сегодня в сочельник ничего такого не говорил, Алексей Петрович. И имен никаких называть не стану. Но нашлись в Петербурге верные люди, из старой гвардии, кто за тебя перед государем Александром Павловичем уже сподобился словечко замолвить. Напомнили его величеству, кто у нас лучший командир полка егерского был и под Суворовым в походах ходил. Государь слушал внимательно, на ус мотал и вопросы разные задавал… Так что ты давай, мануфактуры-то расширяй, сахар, сукно и ароматическую воду готовь, но и мундир свой генеральский от моли почистить вели. Ты имей это в виду, батюшка… Имей в виду.

Егоров долго молчал, глядя на танцующее пламя свечи. На его суровых щеках заиграли желваки. Он переглянулся с Кулгуниным, который лишь понимающе и молча кивнул в ответ.

Алексей медленно поднял свой бокал:

— Что ж… Раз так, Илья, давай за наше дело. За заводы и главное — за внука. А мундир… мундир у меня всегда в порядке.

Бокалы сухо звякнули в ночной тишине кабинета, скрепляя этот тайный деловой союз.

Зимние праздники — с веселыми святочными гаданиями девиц, катанием на тройках по хрустящему козельскому насту и торжественным крещенским водосвятием — пролетели шумно и незаметно, оставив после себя легкую, приятную истому. Уже в феврале 1804 года Алексей вместе с Кулгуниным Олегом выбрался по делам в уездный город. Повод для поездки в казенную палату и суд был самый весомый: требовалось оформить новые документы на расширение сукновальных мануфактур под вложенный Головиным капитал. Заодно Алексей подписал в суде генеральную доверенность на имя Кулгунина по ведению всех дел. Закупку сырья и подряды генерал полностью вверял хватке своего управляющего.

Напоследок решил похлопотать и о деле богоугодном. Набор сирот, о котором уже было объявлено в этом и соседних уездах, шел заведенным чередом, но теперь генерал задумал расширить поместную ремесленную школу. Он явился к уездному предводителю дворянства с новым предложением — принимать на обучение вообще всех детей, чьи родители выразят к тому охоту. Алексей был готов за собственный счет дать любому толковому мальчишке, независимо от сословия, верное мастерство и надежный кусок хлеба на будущее.

Уладив дела, он заглянул на традиционный послеобеденный чай к козельскому городничему, где обычно собиралось все местное благородное общество. В гостиной, накуренной дорогим табаком и пахнущей крепким чаем и каминным дымом, сегодня царило небывалое оживление. Чиновники казенной палаты, судья и предводитель дворянства буквально кричали наперебой, размахивая свежим номером «Санкт-Петербургских ведомостей».

— Алексей Петрович! Батюшка! Заходи скорее! — восторженно полетел навстречу толстый городничий, сияя раскрасневшемся лицом. — Весть-то какая! Виктория! Кавказский корпус князя Цицианова штурмом взял эту