Дело чести - Андрей Владимирович Булычев

проклятую Гянджу! Первого января наши войска, егеря родные ваши, как львы на стены взошли! Сам Джавад-хан убит в бою, крепость пала! Теперь она по указу государя Елисаветполем зваться будет, в честь императрицы! Каков триумф русского оружия, а?!

В гостиной поднялся одобрительный гул, чиновники восторженно чокались мадерой, бурно обсуждая неминуемую покорность всего Кавказа. Алексей слушал их, спокойно улыбаясь, но в груди у него сладко и тревожно екнуло — ведь там, на кавказских рубежах, сейчас лилась кровь его братьев-егерей.

У самого окна, вдали от шумной толпы, сидел в глубоком кресле старый, сухопарый отставной майор, потерявший глаз еще при штурме Измаила. Он молча цедил свой чай, но когда городничий в очередной раз пафосно воскликнул, что «теперь-то с азиатами покончено», старик вдруг с резким стуком опустил блюдечко на столик.

В гостиной сразу же стало тише. Чиновники обернулись к ветерану, а тот, обведя присутствующих своим единственным зорким глазом, покачал седой головой и весомо произнес:

— Эко же вы распелись, господа… Легко вам из Козельска персидские каменные мешки брать. Был я там, на Кавказе, еще в Матушкин поход, при Зубове. Кавказ — дело тонкое, и ох какое непростое. Там такой узел вековой путаницы, кровной мести да предательства завязан, что штурм одной крепости — это лишь капля в море. За Джавад-ханом персидский шах стоит, а за османами — французы да англичане. Вы помяните мое слово: нескоро туда мир придет. Всё только-только начинается.

Слова старого офицера тяжелым эхом отозвались в душе Алексея. Он поймал понимающий взгляд Олега. Пророчество графа Головина сбывалось с пугающей точностью.

* * *

Наступил март 1804 года. Снег в поместье сделался рыхлым, серым, он лениво оплывал под первыми лучами робкого весеннего солнца, покрываясь по утрам сизой ледяной коркой.

В один из таких тихих, наполненных капелью полдней зимнюю тишину двора разрезал резкий, отчаянный крик ямщицкого рожка. В ворота усадьбы, поднимая фонтаны грязного мокрого снега, влетел казенный фельдъегерский возок, запряженный курьерской тройкой.

В доме мгновенно все замерло. Катарина, выронив из рук пяльцы, побледнела и прижала руку к сердцу. Анна и Милица испуганно застыли у дверей. Пятнадцатилетняя София, уже понимающая вес государственных дел, строго и серьезно выпрямилась, предчувствуя недоброе.

Приезд фельдъегеря в глухую провинцию всегда означал высочайшую волю, не терпящую отлагательств.

Тяжелые двери прихожей распахнулись. В дом решительным, грохочущим шагом вошел рослый, широкоплечий фельдъегерский поручик в заляпанной дорожной грязью суконной шинели. На его лице застыла суровая маска человека, находящегося при исполнении священного долга. Из-под нависшей треуголки грозно топорщились густые, прокуренные усы. Увидев вышедшего в сени хозяина дома, курьер мгновенно вытянулся во фрунт, его шпоры сухо и звонко звякнули по паркету, и он гаркнул на весь дом, чеканя каждое слово:

— Ваше превосходительство! Поручик Воронецкий, Высочайшего фельдъегерского корпуса! Доставлен секретный пакет из Министерства военно-сухопутных сил за собственноручной подписью Его Императорского Величества!

Сердце Алексея забилось сильнее. Он был в отставке, но этот курьер, прибывший из самой столицы, назвал его действующим чином — ваше превосходительство. Это было неспроста. Это означало… это означало…

Поручик с безупречной военной грацией шагнул вперед, держа в левой руке кожаную курьерскую сумку, и протянул генералу плотный, тяжелый пакет из веленевой бумаги, перевязанный шелковым шнуром.

— Прошу, ваше превосходительство, вскрыть пакет, удостоверить подлинность и расписаться в подорожной квитанции о получении! — твердо произнес усач.

Алексей коротко кивнул Кулгунину, и тот ловко подал серебряный нож для бумаг с фамильным гербом. Егоров хладнокровно поддел ножом толстый круг багрового министерского сургуча. Тот с сухим хрустом треснул и отвалился. Генерал развернул плотный лист гербовой бумаги. Сверху красовался раскидистый двуглавый орел, а чуть ниже ровным, каллиграфическим писарским почерком, переходящим в размашистую, властную подпись самого Александра I, был начертан официальный текст:

«Божиею Милостию Мы, Александр Первый, Император и Самодержец Всероссийский,

Нашему Отставному Генерал-Майору Егорову.

Алексей Петрович!

Принимая во внимание долговременную и ревностную службу вашу, а равно и отличное знание егерского дела, Нам известное, признали Мы за благо вновь призвать вас к служению Отечеству в сие неспокойное для Империи время.

Повелеваем вам немедленно явиться в Санкт-Петербург в распоряжение Министерства военно-сухопутных сил для принятия в командование родного вам Лейб-Гвардии Егерского полка в должности Шефа оного и скорейшего приведения батальонов в полную боевую готовность.

Пребываем к вам Императорскою Нашею милостию благосклонны.

На подлинном собственною Его Императорского Величества рукою подписано:

Александръ

В Санкт-Петербурге, марта 10-го дня, 1804 года».

Алексей медленно опустил лист на сукно ломберного стола. В гостиной повисла звенящая тишина.

Катарина, стоявшая у дверей, беззвучно, но крепко сжала пальцы сестры, унимая волнение, — на смену тревоге пришла спокойная гордость за мужа, хотя сердце так щемило от скорой разлуки. Анна и Милица не проронили ни слова, боясь нарушить торжественность минуты. София, раскрасневшись от волнения, восторженно смотрела то на статного дядю, то на заляпанного дорожной грязью фельдъегеря.

В дверном проеме вытянулся Алёшенька, не сводя с отца сияющих глаз. Егоров посмотрел на сына, и его строгое лицо на миг смягчилось — он мягко, ободряюще улыбнулся мальчику. Алёшенька от этой улыбки еще сильнее выпятил грудь, светясь от гордости.

Генерал перевел взор на стоявшего во фрунт фельдъегеря и спокойно произнес:

— Господин поручик. Пакет принят. Подорожную квитанцию я сейчас же подпишу.

Курьер четко приставил ногу, звякнув шпорами и чуть отступил назад, к дверям гостиной, ожидая расписки. Только тогда Егоров повернулся к стоявшему рядом Кулгунину:

— Олег Николаевич, сделай милость, вели накормить людей курьера на кухне, а самому поручику Воронецкому пусть подадут сюда чарку и закусить с дороги. И… распорядись насчет моих дорожных сундуков. Время не ждет, брат. Пора собираться.

Заключение

Русские войска, измотанные труднейшим переходом через заснеженные Альпы, разгромив в арьергардном сражении армию французского генерала Массены и чуть было не пленив его самого, через высотные горные перевалы вышли в долину реки Рейн. С собой они вывели около тысячи четырехсот захваченных в плен французов и вынесли отбитые в боях вражеские знамёна.

Разгневанный предательством австрийцев, император Павел разрывает с ними союзный договор и приказывает Суворову возвращать войска в пределы Российской империи.

В Кракове Александр Васильевич, окончательно ослабевший от походных лишений, сдал командование своему заместителю — генералу от инфантерии Андрею Григорьевичу Розенбергу — и направился в Санкт-Петербург. По пути болезнь, подтачивавшая его силы еще в Европе, обострилась. Сильный, изнуряющий кашель и гнойные нарывы на коже, которые сам полководец именовал «фликтенами», принудили его остановиться в Кобрине,