Для тебя бессмертный IV - Сим Симович

такой породой рудокопы вгрызаются в скалы на сотни саженей вглубь, гибнут под обвалами! А здесь… здесь весь континент из нее состоит! Сия красная земля — это ржавчина! Мы стоим на неисчерпаемом, бесконечном куске железа!

В шатер заглянул мастер Готье, привлеченный воплями Торстейна. Инженер уставился на камни, и его лицо мгновенно преобразилось. Фламандец бросился к столу, схватил кусок угля и чиркнул им по ладони.

— Антрацит… — прошептал Готье, и в его голосе прозвучало истинное религиозное благоговение. — Поверхностное залегание. И руда под ногами. Мой капитан… коли сие правда, нам больше не нужны корабли с сырьем. Мы можем отлить здесь столько пушек, что их хватит дабы вымостить дорогу до самой Луны!

В глазах Виктора Крида не было ни алчной горячки Торстейна, ни фанатичного восторга Готье. Токмо холодный, абсолютный расчет архитектора, коий наконец-то нашел идеальный фундамент для своего вечного творения.

Предводитель медленно взял в руку багровый обломок руды.

— Призрачный материк… — негромко, чеканя слоги, произнес северянин. — Они мнили его бесплодной пустыней. Но сие не пустыня, Торстейн. Сие — колоссальная, сотворенная природой наковальня. И бездонная кладовая в придачу.

Владыка Альбиона вышел из шатра. Раскаленный ветер трепал его темные волосы. Завоеватель взирал на выжженные, бесконечные просторы новой земли уже не как на чужбину, а как на послушную глину, коя ждет прикосновения своего творца.

— Мадагаскар был лишь перевалочным пунктом. Игрушкой для сбора дани, — глас Крида зазвучал громче, созывая вокруг себя полководцев. — Истинная Империя не может вечно полагаться на торгашей. Она должна производить свою мощь сама. Здесь, за Великим рифом, где нас не достанет ни один флот старого мира, мы воздвигнем не просто крепость. Мы построим кузницу мироздания.

Капитан повернулся к своим соратникам.

— Готье. Разворачивай походные кузни. Мне нужны первые литейные печи к концу седмицы. Хальвдан. Твои люди отныне не пехота, а рудокопы. Вгрызайтесь в эту землю. Торстейн, готовь чертежи для паровых шахт.

Северянин сжал кусок железной руды в латной рукавице с такой силой, что острые края впились в металл.

— Левиафан нашел свой дом. И мы перекуем сей дикий, красный край в черный, закованный в сталь монолит, коий переживет все королевства Земли. Терра инкогнита мертва. Да здравствует Истинный Порядок.

Тишина Призрачного материка, хранившая свой первобытный покой на протяжении тысячелетий, была разорвана в клочья оглушительным, дисгармоничным лязгом. Океанский капкан, пробитый математическим гением Готье, изрыгнул из своего чрева не просто эскадру, а исполинский транспортный флот Либерталии. Сотни пузатых каракк и тяжелых коггов, чьи трюмы ранее ломились от награбленного французского серебра, днесь доставили на берега красной пустоши груз куда более ценный и страшный — дешевую рабочую силу.

На багровый песок, тоскливо позвякивая кандалами и слепо щурясь от нещадного южного солнца, нескончаемой вереницей сходили десятки тысяч душ. Пленные немецкие ландскнехты, еще недавно гордо щеголявшие в пестрых камзолах под стенами Висбю, днесь, изможденные и облаченные в грязные лохмотья, покорно тащили на стертых плечах тяжелые кирки. Рядом с ними, низко опустив головы, брели смуглые индусы, захваченные на восточных факториях, и суровые каторжане, вывезенные с британских островов.

Вся эта пестрая, разноязыкая масса плоти под неусыпным надзором закованных в сталь легионов вливалась в гигантский, непрерывно растущий муравейник.

Хальвдан, раздобывший где-то нелепую широкополую шляпу, сплетенную из пальмовых листьев, возвышался на огромном рыжем валуне, аки кровожадный языческий идол. Исландец, презрев свою любимую секиру за неимением достойного супостата, днесь виртуозно и с видимым удовольствием размахивал длинным воловьим бичом.

— Шевелитесь, ржавые гвозди! — жизнерадостно рычал рулевой, оглушительно щелкая бичом над бритыми макушками неповоротливых немцев. — Это вам не на плацу маршировать да девок по трактирам щупать! Тут земля каменная, ее лаской да молитвой не возьмешь! Кто до заката не выдаст норму руды, останется без похлебки и капли воды!

Бывший баварский капитан, чье некогда надменное лицо почернело от въевшейся угольной пыли, злобно сплюнул прямо под ноги надсмотрщику.

— Мы солдаты, варвар, а не кроты! — хрипло, надрываясь от кашля, огрызнулся баварец, тяжело опираясь на древко кирки. — Ты нарушаешь все мыслимые законы войны! Мы требуем выкупа!

Хальвдан расхохотался столь громогласно, что с кроны ближайшего кривого эвкалипта с истошным криком сорвалась стая белых какаду.

— Законы войны остались там, за океаном, ганзеец! А здесь правит закон кирки и лопаты! — весело отрезал берсерк, вытирая слезы умиления. — Уразумейте, олухи континентальные: вы днесь куете собственную жизнь! Тот, кто хорошо машет кайлом, получает щедрую пайку Торстейна и шанс дожить до глубоких седин. А ленивые да гордые отправятся кормить местных зубастых ящериц в болотах! Взяли кайла! Раз, два!

Покуда Хальвдан яростно вгрызался в недра, выколачивая из пленников красную руду и черный уголь, мастер Готье творил на поверхности истинную техногенную магию. Фламандец, чей воспаленный разум был окончательно поглощен неограниченными ресурсами Призрачного материка, возводил нечто немыслимое.

Прямо у кромки глубоководной бухты, где еще на прошлой седмице беззаботно скакали диковинные сумчатые звери, выросли четыре циклопические доменные печи. Сложенные из привезенного в трюмах базальта и местного, наспех обожженного кирпича, они напоминали толстые, коптящие небеса башни преисподней.

Но главной и самой пугающей гордостью инженера стали шахты. Дабы не таскать руду на сорванных спинах рабов из глубоких карьеров, Готье сконструировал первые в истории человечества паровые подъемники. Громоздкие, плюющиеся крутым кипятком и густым паром машины, пожирающие антрацит тоннами, с надрывным воем вращали колоссальные барабаны. Толстенные корабельные цепи со скрежетом тянули из земных недр тяжелые железные клети, доверху груженные багровой породой.

— Поддай пару, шельмы! Поддай! — визжал фламандец, безумным клубком носясь меж раскаленных чугунных труб и то и дело ошпаривая сапоги конденсатом. — Уголь не жалеть! Его тут под ногами целая планета! Давление в котлах держать, иначе клапаны сорвет к дьяволу!

Очередная клеть с лязгом вылетела на поверхность, и хитроумные рычажные механизмы опрокинули багровую руду прямиком в раскаленный зев алчущей доменной печи. Следом полетел отборный антрацит.

Воздух над кузницей дрожал и плавился, искажая пространство. Первобытная природа, миллионы лет хранившая здесь абсолютное, священное молчание, отступала в слепом ужасе пред лязгом чугуна, шипением пара и едким, застилающим белесое солнце