Песнь Перна - Энн Маккефри

признаться, что она занималась с детьми после смерти Петирона, пока не прибыл новый арфист? Наверное – ведь Эльгион, должно быть, уже сообщил об этом мастеру Робинтону, и тот ни словом не упрекнул ее за то, что она взяла на себя чисто мужские обязанности. К тому же мастер Домек уже как-то язвил, что всегда следует говорить правду.

И она рассказала о том, что происходило с ней в Полукруглом. Как Петирон отметил ее еще в детстве, когда она уже достаточно выросла, чтобы разучивать учебные баллады и саги. Как он научил ее играть на гитаре и арфе (только для того, чтобы помогать ему учить других, заверила она слушателей, и подыгрывать ему по вечерам). Домек понимающе кивнул. Рассказала, как Петирон познакомил ее со всеми нотами, которые у него были, – правда, их было не так много, всего три пьесы, а в других и нужды-то не было – морской холдер Янус предпочитал петь сам, а не слушать музыку.

– Это понятно, – снова кивнул Домек.

Еще Петирон научил ее вырезать из тростника свирели, натягивать кожу на барабаны, большие и малые, познакомил с основными принципами изготовления гитары и малой арфы, только в Полукруглом не было подходящего дерева, чтобы сделать еще одну арфу, да и зачем ей своя гитара и арфа?

Но два Оборота назад ей пришлось взять на себя исполнение учебных баллад, потому что у Петирона от болезни суставов пальцы совсем скрючились. Ну а потом, конечно… (горло у Менолли перехватило от печальных воспоминаний) некоторое время после смерти Петирона ей пришлось учить детей самой: Янус понимал, что ребятишки не должны отставать в изучении обязательных песен и баллад. Отец сознавал свой долг перед Вейром, а во время лова никого, кроме нее, нельзя было освободить от работы.

– Все ясно, – заметил Домек. – А когда ты повредила руку?

– Почти сразу в холд приехал новый арфист, Эльгион, так что мне… больше не нужно было заниматься с детьми. А потом, – вместо объяснений она повернула руку ладонью вверх, – все решили, что играть я не смогу уже никогда…

Охваченная воспоминаниями, Менолли не заметила, что в комнате стоит тишина. Она сидела, низко опустив голову, потирая разнывшийся от долгой игры шрам.

– Когда Петирон был среди нас, – негромко проговорил Домек, – цех арфистов не знал лучшего наставника. Я имел счастье быть его подмастерьем. И у тебя нет никаких причин стыдиться своей игры…

– Или того, какую радость ты получаешь от музыки, – добавил Сибелл, слегка наклонившись к ней, но теперь его глаза были совершенно серьезны.

Радость от музыки! Какое облегчение – услышать эти слова. И как он только угадал?

– Скажи, Менолли, теперь, когда ты здесь, в Доме арфистов, чем бы ты занялась охотнее всего? – спросил мастер Домек таким безразличным, невыразительным голосом, что девочка не могла понять, какого ответа он от нее ожидает.

Радость от музыки… Но как ее выразить? Сочинять песни, которые так нужны мастеру Робинтону? Только вот как узнать, что именно ему нужно? Но разве Талмор не сказал, что это мастер Домек написал тот восхитительный квартет, который они только что исполнили? Зачем же Робинтону еще один композитор, если у него уже есть Домек?

– Вы имеете в виду, играть, петь или обучать других?

Мастер Домек сделал большие глаза и с легкой улыбкой посмотрел на девочку.

– Да. Чего ты хочешь?

– Но ведь я здесь для того, чтобы учиться? – Она решила не реагировать на его насмешки.

Домек подтвердил, что так оно и есть.

– Тогда мне хотелось бы научиться тому, что я пока не успела узнать: Петирон говорил, что есть много такого, чему он сам меня научить не может. Например, правильно владеть голосом. Для этого придется долго работать с мастером Шонегаром. Пока он позволяет мне только дышать и петь гаммы из пяти нот…

Она взглянула на Талмора, который ответил широкой улыбкой, будто прекрасно понимал ее чувства, и Менолли сразу ощутила прилив уверенности.

– Я бы очень хотела… – Тут она снова заколебалась: что скажет Домек; она побаивалась его острого языка.

– Ну, говори же, Менолли, чего бы тебе хотелось? – ласково спросил Сибелл.

– Домек, ты совсем запугал девочку, – поддержал его Талмор.

– Что за чушь? Скажи, Менолли, разве ты меня боишься? – удивленно осведомился он. – Мне приходится учить такое множество бездарей – как тут характеру не испортиться! – уже куда мягче проговорил Домек. – Скажи мне, девочка, что в музыке привлекает тебя больше всего?

Он пристально посмотрел ей в глаза, но она уже знала ответ.

– Что привлекает меня больше всего? Играть, как сегодня, ансамблем, – вырвалось у нее. – Это так прекрасно! Такое счастье – слышать переливы гармоний и движение темы, когда она переходит от инструмента к инструменту. Я испытала такое чувство, как будто… летела на драконе!

Домек смотрел на нее, озадаченно хлопая глазами, по его обычно такому кислому лицу расплывалась довольная улыбка.

– А ведь она действительно так думает, Домек, – раздался в наступившей тишине голос Талмора.

– А как же иначе? Я никогда не играла ничего более прекрасного. Жаль только…

– Что только? – спросил Талмор, когда она запнулась.

– Играла я неважно. Нужно было подольше почитать партитуру перед тем, как начать: приходилось все время следить и за нотами, и за сменой темпа – вот я и не сумела следовать динамическим пометкам… Извини.

Домек со всего размаха хлопнул себя ладонью по лбу. Сибелл снова зашелся беззвучным смехом. А Талмор, так тот просто взревел от хохота и, ударив себя ладонью по колену, указал пальцем на Домека.

– В таком случае, Менолли, мы сыграем еще раз, – сказал Домек, повысив голос, чтобы положить конец веселью подмастерьев. – Причем на этот раз…

Он нахмурился, но Менолли уже больше не боялась; она знала, что ей удалось тронуть его сердце.

– …с учетом тех динамических значков, которые я поставил отнюдь не случайно. Внимание, начали!

Но теперь они играли квартет по частям. Домек то и дело останавливал их, указывая на отставание от темпа в одном месте, на отступление от партитуры в другом, на необходимость лучшей согласованности инструментов в третьем. В каком-то смысле это оказалось не менее увлекательным, чем сама игра: замечания Домека позволили Менолли глубже понять музыку и… ее творца. Прав был Сибелл, когда говорил о занятиях с мастером Домеком: ей предстоит многому научиться у человека, который способен создавать такую музыку – чистую музыку…

Талмор с Домеком заспорили об интерпретации очередного отрывка, и вдруг их спор прервал непонятный зловещий звук, который, постепенно нарастая, заполнил все помещение. Почти одновременно с ним в комнату ворвались ящерицы.

– Как они сюда попали? – удивленно спросил Талмор, пригнувшись, чтобы уберечь