Петербургский врач 6 - Михаил Воронцов

— Первое. Стрелки. На станциях, на разъездах, где пути расходятся, стоят стрелочные переводы. Вот эта штука, где рельс раздваивается, а посередине крестовина. Так вот, это не кусок железа. Это точный механизм. Крестовину отливают целиком, на заводе, в Японии или в Англии, и везут морем. Запасной такой на станции обычно нет, а если и есть, то одна. Взорвите стрелки на узловой станции, все, сколько их там, — и станция встала. Поезда не развести по путям, состав со встречным не разъедется. Копится пробка. Один эшелон уперся, за ним второй, третий, вся дорога позади забита. Куском рельса такое не чинят. Надо везти новую крестовину за сотни верст, а пока везут, дорога стоит.

— Допустим, — сказал Свешников. — Дальше.

— Второе. Вода. — Я нарисовал на бумаге кривой цилиндр с трубой. — Паровоз пьет воду страшно. Без воды он мертвая железка. Проехать может верст пятьдесят, ну восемьдесят, и все, ему подавай полный тендер. А набирают воду на станциях, из водокачек. Стоят такие башни, при них паровой насос, качает воду из скважины в бак. Можно не трогать рельсы вовсе, а взорвать водокачки. Разбить насосы, паровые котлы, что качают воду, на нескольких станциях подряд. И все. Японские рельсы можно сдавать в лом. Паровозы встанут посреди степи с пустыми котлами, потому что воду для паровоза них так просто не натаскаешь.

В фанзе стало совсем тихо. Мищенко смотрел на меня, подавшись вперед, и не перебивал. Свешников хмурился и думал.

— В чем-то вы правы, — холодно сказал он.

Не хотелось соглашаться, но пришлось. Не знаю, что у него творилось внутри, но держался невозмутимо.

Вернее, почти невозмутимо.

— И третье, — сказал я. — Мосты. Мосты рвать надо, тут вы правы. Но не так, как вы сказали. Вы кладете заряд посередине пролета и надеетесь на силу. Это ошибка. Мост переломится и провиснет вот так.

Я нарисовал две черты, сходящиеся вниз углом, буквой «V».

— И что японец сделает? Пригонит ремонтный поезд, накидает под провал в реку клетку из шпал, поставит домкраты, подопрет мост снизу, положит новые рельсы. И через сутки или двое пустит поезда. На малом ходу, но поедут. Провисший мост подпереть недолго.

Я перевернул лист и нарисовал ферму. Треугольники, опоры по краям, каменный бык под пятой фермы.

— Мост — это не рельс на балке. Это конструкция. Она держится узлами. Вот тут, — я ткнул карандашом в угол, где ферма ложится на быка, — опорный узел. Вся тяжесть моста стоит на нем. И вот тут, — я обвел крайние диагонали, — раскосы, что этот узел держат. Бейте сюда. Один заряд в опорный узел, два — под крайние раскосы. И мост не прогнется. Он сорвется с опоры и рухнет в реку целиком, перекрутившись под своим весом. Ляжет грудой железа поперек русла. Чтобы такое поднять, нужны тяжелые краны. У японца их тут нет и взять негде. Пока подвезут — месяц пройдет. А то и два.

Я положил карандаш.

Молчали долго. Мищенко глядел то на мою бумажку, то на меня. Свешников смотрел в сторону. Ему, кадровому инженеру, всю жизнь клавшему заряд под середину пролета, штатский лекарь только что перевернул все с ног на голову. И хуже всего, что перевернул складно.

Мищенко видел, что полковник прижат к стенке, и, как человек умный, дал ему уйти достойно.

— Так, — сказал он. — Порфирий Никитич, вы вот что. Ступайте пока к себе. Обмозгуйте на свежую голову. А в три часа приходите ко мне, доложите, что из этого выйдет по вашей инженерной части. Что годится, что нет. Толком, с расчетом. Идет?

— Да, ваше превосходительство. Тут есть о чем подумать. Много о чем.

Он вышел. Мы остались с генералом вдвоем.

Мищенко прошелся по фанзе от стены к стене, заложив руки за спину и наклонив голову. Косился на меня на ходу, будто прикидывал что-то, взвешивал. Я стоял и ждал. Не мне было начинать новый разговор.

— А вы, доктор, умный человек, — сказал он наконец, остановившись. — До чего ж умный, просто на удивление. Вы, гляжу, во всяком деле разберетесь. Рельсы, мосты, насосы эти. Удивительно.

— Читал, ваше превосходительство.

Тут я не соврал. Читать я действительно очень любил. Много всего, и очень разного. По военной технике в частности.

— Читал он. — Мищенко хмыкнул. — Мои штабные тоже читали, полки книг перечитали, а толку от некоторых… — Он остановился напротив, глянул в упор. — Вот что я надумал. Мне такая голова при себе нужна. Не в лазарете, а тут, рядом. Чтоб слушать вас по разным делам. Хуже точно не будет, а скорее выйдет лучше. Так что сделаем так.

Он загнул палец.

— С завтрашнего дня вы назначаетесь офицером для особых поручений при мне, при командующем отрядом. Это раз. И два: вы мой личный врач. При особе командующего. Будете при мне почти неотлучно, на всех советах будете сидеть. Спросят, зачем при генерале лекарь торчит… а затем, скажете, что генерал старенький, недужный, за ним глаз да глаз нужен, чтоб не помер невзначай. — Он засмеялся. — Согласны?

Будешь тут не согласен, ага. Не тот вопрос, который спрашивает.

— Согласен, ваше превосходительство. Служить рад.

— Вот и добро.

Он повернулся к перегородке и повысил голос.

— Поручик! Зайди-ка.

Адъютант возник в проеме.

— Готовь бумаги. Зауряд-врача Дмитриева, вот его, назначаю офицером для особых поручений при мне и состоять при мне же врачом. С сегодняшнего числа. Оформи честь по чести, я подпишу.

— Слушаюсь. — Поручик глянул на меня уже с иным выражением, чем вчера. Вчера я был лекарь при казачьей сотне. Сегодня — человек, которого генерал приблизил.

— Бумаги будут готовы, ваше превосходительство. Господин доктор, — обернулся он ко мне, — вам теперь и стоять не с казаками. Есть фанза для господ офицеров штаба, там вам место определят. Зайдите через полчаса за предписанием, тогда и провожу.

— Благодарю, — сказал я.

Мищенко махнул рукой, отпуская. Я вышел на мороз, во двор, где топтались кони и сновал народ.

Вот так. Утром был зауряд-врач при сотне, к обеду — офицер для особых поручений при командующем правым крылом. Быстро тут делают карьеру. Слишком быстро, чтобы радоваться без оглядки. Приблизил генерал — хорошо. Только у приближенных и врагов заводится намного больше.

Я пошел