Петербургский врач 6 - Михаил Воронцов

— Ну что, Матвей Кузьмич, — сказал я. — Как бы не вышло так, что отвоевался ты со мной. Забирают меня от твоей сотни.

Стрижак нахмурился.

— Это как забирают? Куда?

— В штаб. К генералу. Офицером для особых поручений при нем. И вроде как личным его лекарем.

Стрижак смотрел на меня и молчал. Потом покрутил головой, медленно, будто не верил ушам.

— Вон оно как повернулось. — Он присвистнул. — При самом Мищенко. Слыхал я, доктор, что ты у нас непростой, но чтоб эдак… За один день от сотни до генеральской свиты. Ловок.

— Так вышло. — Я развел руками. — Само собой сложилось, я и не хотел.

— Само вышло, — повторил Стрижак с усмешкой. — Как же. У тебя все само выходит, доктор. И канонерка сама утопла, и это вот само. — Он покачал головой. — Ну, дай тебе бог. Хоть и жаль. Привыкли мои к тебе. Спокойнее с лекарем, который мертвых с того света ворочает.

— Лазарет остается, — сказал я. — А я недалеко. Свидимся.

— Свидимся, — согласился он. — Тут все рядом ходят. Ну, ступай в свои штабы. Только помни, доктор: там, наверху, паркет скользкий. Оступиться легко.

— Учту.

— Уж учти. — Он хлопнул меня по плечу тяжелой ладонью. — Мы тебя тут в грязи знали, а ты нас не забывай в чистом.

Я кивнул.

— Конечно.

Через полчаса, как и было велено, я вернулся в штаб. Предписание было готово, поручик отдал мне бумагу с генеральской подписью и печатью и кликнул вестового проводить. Моя офицерская фанза стояла на другом краю деревни, поприличнее большинства тех, которые я видел здесь, с целыми стенами и бумагой на окнах вместо драного тряпья. Мне отвели отдельную комнатушку, крохотную, но с каном и отдельную. После ночной тесноты это был дворец.

Я бросил в углу свои вещи. Из-за стены, из соседней комнаты, слышались голоса и звяканье стекла. Кто-то там сидел и явно не скучал.

— А я говорю — за Инкоу! — долетело сквозь стену. — За то, чтобы сгорел этот проклятый порт! Наливай!

Вот тебе и великая тайна. Не казакам говорить, ни в письмах, под трибунал за длинный язык. А тут, за стенкой, господа офицеры пьют за погибель Инкоу. Славно у нас берегут секреты. Ай да штаб.

Я стянул сапоги, растер ноги и уже прикидывал, не лечь ли сейчас, как в дверь без стука сунулась голова. Молодой офицер с румянцем во всю щеку. Пьяный, и весьма.

— Сосед! — произнес он. — Идемте к нам, доктор. Вы ведь доктор? Идемте, идемте, у нас коньяк. Настоящий, не пойло.

— Благодарю, — сказал я. — Устал я нынче, с дороги. В другой раз.

— Да какой другой раз! — Он замахал руками. — Вы гляньте только, что за коньяк. Контрабанда, в Харбин завезли, французский, настоящий. Не та бурда, что в подвалах гонят из спирта да чая. Ну хоть на четверть часа, за знакомство.

За его спиной появился второй офицер, постарше, с усами и красным лицом.

— Идите, доктор, идите, — позвал он с каким-то безбашенным весельем в голосе — Такого добра вы в своем лазарете не нальете. Это вам не спирт для протирки. Это, милостивый государь, вещь. Я — Николай Саблин, ротмистр драгунского полка, он — Андрей Чернецов, поручик.

Теперь я решил не отказываться, и тому были причины.

Два офицера, коньяк, языки развязаны, и пьют за то, о чем мне велено молчать под страхом трибунала. А мне бы не мешало знать, во что я вляпался и что тут вообще затевается на самом деле, а не по бумаге. Грех упускать.

— А впрочем, — сказал я, потянувшись за сапогами обратно, — четверть часа отчего не посидеть. За знакомство.

— Правильно! — кивнул первый офицер и посторонился, пропуская меня в дверь. — Давайте торопиться жить, насколько нам предоставляет судьба, потому что скоро мы все будем неизбежно мертвы!

— Это почему же — мертвы? — я поднял брови. По пьяне он это говорит, или…

— А вы что, не знаете, куда мы идем? Нам предстоит абсолютно безнадежное дело, из которого мы не вернемся.

Саблин плеснул мне коньяка в эмалированную кружку. Настоящий это коньяк или появившийся в результате спиртовых афер, к которым я имел некоторое отношение, сказать не могу. В этой области я не совсем не эксперт. Хотя самогон, как показала практика, гнать умею, и очень даже.

— Вы, лекари, люди святые, но слепые, — усмехнулся Саблин, поднимая свою кружку. — Инкоу, доктор. Станция и порт. Мы идем жечь их главную базу. Об этом все знают! Ну, кроме, разве что только прибывших докторов.

— Рейд, значит, — осторожно заметил я. — Но отчего же непременно мертвы? Налетели, спалили, ушли. Все, как положено.

— Налетели? — отозвался Чернецов. — Это при Суворове налетали, доктор. А сейчас колючая проволока натянута. Это бойня. Лошадь падает, бьется, задние налетают на передних… Все! Если в пешем строю… но и то, легче будет ненамного.

— И пулеметы, — продолжил Саблин. — Японцы, наверное, в каждом окне по пулемету поставили. И что будет? Спешат нас и бросят по голому снегу на проволоку… Сотни шагов по открытому месту под перекрестным огнем. Вы когда-нибудь видели, что пулемет делает с цепью?

— И ладно бы внезапно ударили! — сотник ударил кулаком по столу. — Так ведь секретности — ноль! Вся Маньчжурия гудит, что Мищенко кулак собирает. Японцы сидят и ждут нас, потирая руки. И обоз… как мы его потащим? Скорости никакой! Говорят, Куропаткин заставляет Мищенко взять его с собой. Куропаткин умный, но слишком осторожен… столько раз от этого только хуже становилось!

Я не нашел, что ответить. Сказал что-то вроде «посмотрим, поживем-увидим». От меня большего и не требовалось. Разговор зашел на посторонние темы, я старался молчать. Мы потихоньку допили коньяк (я выпил совсем чуть-чуть), и я отправился спать. Что хотел, то узнал, и новости были нерадостные. А что придумать, пока не знаю.

Проснулся я задолго до наступления утра.

В комнату кто-то зашел. Я по привычке потянулся к револьверу, но потом сообразил, что свои. Казак из сотни Матвея Стрижака, не помню, как его зовут. Глаза у него печальные и растерянные.

— Ваше благородие… Я за