Повелитель бурь - Е. Юань

обнажить неполную мифическую форму, при этом титаническим усилием воли удерживая рассудок в кристальной ясности. Лимит этого козыря составлял жалкие пятнадцать секунд, ровно дважды в сутки.

Но именно в этот критический миг её разум вновь зашелся в судорожной лихорадке. Мысли вскипели, с пугающей скоростью скатываясь в пучину первобытного хаоса.

Из-за этого леденящего сбоя магия «Гадкого утенка» с оглушительным треском оборвалась, так и не успев возыметь должного эффекта.

Практически синхронно с этим фиаско она воочию узрела, как чернильная бестия намертво прилипла к её плоти. Тварь начала неумолимо просачиваться внутрь, уподобившись вязкой, источающей чудовищную коррозию кислоте.

Взор Бернадетт налился свинцовой суровостью. Ведомая внезапным озарением и мертвой хваткой вцепившись в последние крохи ускользающего рассудка, девушка слегка приоткрыла губы. На безупречном, чистом китайском она выплюнула одно-единственное слово:

— Родина…

Смертоносная коррозия черной тени мгновенно, словно по щелчку, застопорилась. Её верхняя половина мучительно медленно подалась назад, устремив на Бернадетт немигающий взгляд.

Глава 1306 Печать

Черный силуэт застыл как вкопанный. Он разжал пальцы, мертвой хваткой стискивавшие шею Бернадетт, и, казалось, устремил на «Королеву Мистики» немигающий взор своих несуществующих глаз.

Вслед за этим под сводами сокрытого пространства эхом раскатился сухой, надтреснутый голос:

— Родина…

В этом звуке сквозила толика нерешительности, капля глухой растерянности и робкая попытка нащупать подтверждение. Казалось, он доносился откуда-то из совершенно иного мира.

Разъедающая Бернадетт скверна бесследно испарилась, и её мистические узы с собственным Запечатанным артефактом восстановились в ту же долю секунды.

«Бледная смерть» вновь принялась мучительно медленно, дюйм за дюймом умерщвлять её плоть. Однако именно эта леденящая угроза помогла девушке выстоять под натиском подступающего хаоса в мыслях, с горем пополам сохранив базовую ясность ума и рассудок.

Только она приоткрыла губы, вознамерившись проронить еще хоть слово, как черный силуэт внезапно вновь выбросил руку вперед.

Вот только на сей раз он отнюдь не пытался сомкнуть пальцы на её горле, а с сокрушительной силой оттолкнул прочь.

Синхронно с этим толчком иллюзорное, сокрытое измерение с оглушительным треском разлетелось вдребезги. А в воздухе раскатился голос, пропитанный невыносимой агонией и отчаянным сопротивлением чему-то незримому:

— Уходи!

Под затухающее эхо этого крика черная фигура бесследно растаяла в небытии, покинув свое место.

Мгновение спустя силуэт вынырнул прямо на монументальном возвышении по центру чертога, тяжело опустившись на исполинский железно-черный престол с высокой спинкой.

На его лице тут же, с тошнотворным хрустом, прорезались две зияющие щели, до боли напоминающие пару гротескно асимметричных глаз.

Вот только в этих «очах» не было и следа зрачков — лишь сплошная, кричащая кровавая пелена.

Вслед за этим прямо под ними разверзлась еще одна расщелина, до краев наполненная всё тем же первобытным, слепяще-алым свечением.

Благодаря ей у черного фантома наконец-то появилась эдакая жуткая «пасть».

Тварь повернулась лицом к Бернадетт. Пространство вновь содрогнулось от того самого, искаженного болью и отчаянной борьбой голоса:

— Убирайся отсюда!

Отброшенная добрых полтора десятка метров назад, Бернадетт играючи удержалась на ногах. Однако повиноваться этому приказу и уносить ноги из усыпальницы «Темного Императора» она и не думала. Девушка застыла как вкопанная, неотрывно созерцая монументальный помост и возвышающуюся на нем черную тень. На её лице явственно проступила щемящая, свинцовая скорбь, которую она даже не пыталась и не желала скрывать.

Её интуиция набатом вопила, железобетонно подтверждая подлинную истину: этот черный силуэт был не кем иным, как её родным отцом — тем самым мужчиной, что величал себя «Цезарем». Расселом Густавом.

В следующую же секунду черный фантом покрылся целой россыпью новых зияющих разломов. Трещины хищно змеились от самой макушки и ниже, распускаясь на разных частях тела кроваво-красными, гротескными цветами.

Из-за этого казалось, будто от Рассела осталась лишь жалкая теневая оболочка, наглухо укутывающая сгусток ослепительного, пульсирующего багрянца.

Клейн, созерцающий этот спектакль с высоты серой мглы, на чистых инстинктах провел леденящую параллель с той самой багровой луной, что висела в небесах.

Прямо сейчас Император, словно переродившись в исполинскую тень, отчаянно силился заслонить собой это кровавое светило. Увы, его плоть то и дело с хрустом лопалась, разрываясь на части и позволяя всё более щедрым потокам лунного света просачиваться прямиком в материальную реальность.

Стоит лишь этим разломам сплестись воедино, как черный силуэт неминуемо разлетится вдребезги, породив на свет совершенно новую, первозданную Кровавую луну.

И тогда грянет воистину хтоническая, неописуемая катастрофа.

Но именно в этот критический миг чернильная фигура Рассела ощутимо поблекла, подернувшись призрачной, эфемерной дымкой, словно превратившись в морок.

Из-за этого казалось, будто он наглухо заперт в совершенно ином измерении, отрезанный от реальности непробиваемым, незримым барьером.

Следом Рассел мучительно медленно, с натугой вскинул свою теневую правую руку и с силой стиснул лоб.

Скорость, с которой на его теле прорезались всё новые кровавые разломы, мгновенно рухнула к нулевой отметке. Зато те самые, уже вылупившиеся «очи» вдруг ожили, принявшись судорожно, безостановочно моргать.

Впрочем, никакой фатальной угрозы для округи эта чертовщина не несла. Это походило на чистое, локальное искажение порядка: неумолимая тенденция к «рождению» свежих кровавых ран была виртуозно перенаправлена на возросшую активность уже существующих увечий.

Покончив с этим маневром, Рассел вскинул голову. Устремив взгляд на стоящую в паре десятков метров Бернадетт, он издал сухой, надтреснутый смешок:

— А ты и впрямь выбилась в мастодонты мира мистики, раз сумела добраться сюда в гордом одиночестве.

— Подойди же поближе. Дай мне как следует разглядеть, в кого превратилась моя маленькая принцесса.

Глаза Бернадетт предательски, стремительно застлала влажная пелена, и она сделала шаг навстречу.

Рассел вновь тихо рассмеялся:

— В те славные деньки, когда я клепал для тебя книжки с картинками, кропал учебники да придумывал всякие забавные игры, ты была совсем еще крохой. Кто бы мог подумать, что теперь ты явишься вытаскивать своего непутевого старика-отца из петли.

— Помнится, в детстве ты души не чаяла в тех нарядах, что я для тебя кроил. Какая досада, что теперь, повзрослев, тебе уже не к лицу носить те пышные платьица…

Великий Император пустился в бесконечную, стариковскую болтовню. Казалось, он перешагнул порог глубокого заката своей жизни и теперь находил усладу лишь в том, чтобы воскрешать в памяти самые светлые, безмятежные фрагменты прошлого.

Шаг Бернадетт становился всё быстрее и быстрее. Тем временем восседающий над серой мглой Клейн едва уловимо, сурово свел брови на переносице.

Внезапно Император Рассел слегка понурил голову и, словно выталкивая слова титаническим усилием воли, гаркнул:

— Стой!

В его окрике сквозила невыразимая, разрывающая душу агония.

Девушка опешила. Сноровисто сбавив темп, она замерла как вкопанная.

В её