Повелитель бурь - Е. Юань

Рассел вновь вскинул голову. Глухо откашлявшись, он проронил:

— Спорим, тебя грызет вопрос: какого дьявола снаружи усыпальницы «Темного Императора» выбиты навязанные им законы и насаждаемые нравы? Положа руку на сердце, в этом не было ни малейшей мистической нужды. Я лишь спал и видел, как бы каждый зевака намертво впечатал в подкорку мое величие…

Не успело эхо этих слов растаять, как монарх мертвой хваткой вцепился свободной рукой в подлокотник. Сдавив голос до хрипа, он выдавил из себя сквозь первобытную муку:

— Не смей… подходить!

— Скверна… сожрала меня…

Печаль в лазурных глазах Бернадетт налилась еще большей, беспросветной густотой.

Её самые мрачные, леденящие душу подозрения наконец-то обрели железобетонное подтверждение.

В этот самый миг кровавые расщелины на лице Рассела зашлись в диком хаосе. Они то судорожно смыкались, то хищно распахивались вразнобой, напрочь лишившись подчинения единой воле.

Улучив это крошечное окно возможностей, Император титаническим усилием выпрямил спину. Пронзив дочь тяжелым взглядом, он с неимоверным трудом выкрикнул:

— Запечатай меня!

«Запечатай»… — беззвучно прокрутила в уме это страшное слово «Королева Мистики». Её бездонные, лазурные очи стремительно застлала влажная, блестящая пелена слез.

И пусть за её плечами лежала уже целая вечность скитаний, пускай она давным-давно перестала быть той наивной маленькой девчушкой — в эту роковую долю секунды взять бушующий шторм эмоций в стальную узду ей оказалось не по зубам.

Впрочем, девушка благоразумно не стала сотрясать воздух лишними расспросами и не позволила себе впасть в парализующее оцепенение. Лишь на мгновение замешкавшись, она с ледяной, непоколебимой решимостью вскинула правую руку, намертво впечатав ладонь прямиком в мертвенно-бледную металлическую маску на своем лице.

Она выковала свой вердикт с тем же пугающим, абсолютным хладнокровием, с каким раз за разом разрубала гордиевы узлы эпохальных кризисов, сотрясавших «Зарю Стихий» на протяжении долгих лет.

Металл на поверхности «Бледной смерти» вмиг податливо размяк. Перековавшись, он вылепил совершенно новую личину, щеголяющую парой непроницаемо-черных глаз.

В бездонных пучинах этих зениц одна за другой прорезались бледно-серые линии. Сплетаясь воедино, они соткали зубодробительный, дышащий первобытной мистикой объемный символ. Контурами этот знак до боли смахивал то ли на птицу с гротескно вытянутым оперением, то ли на свернувшуюся кольцами пернатую змею.

Хищно всасывая в себя любые крупицы окружающего света, символ стремительно налился осязаемой плотностью. Вслед за этим он выскользнул из взора Бернадетт и, величественно расправив свое иллюзорное «тело», пулей метнулся прямиком к восседающему на железно-черном престоле Расселу Густаву.

Там, где пролегал его путь, мрак густел с пугающей скоростью. Каменные плиты на полу и монументальные стены вновь пошли трещинами, рассыпаясь в тлен под гнетом мгновенной эрозии — словно само божество, безраздельно властвующее над Смертью, вынесло свой абсолютный, финальный приговор.

Осыпающееся крошево булыжников вкупе с ревущим облаком вековой пыли послушным шлейфом увязались за материализовавшимся знаком. Достигнув Рассела, этот погребальный вихрь закружился в тугую воронку, слой за слоем наглухо пеленая тот самый эфемерный, словно застрявший в ином измерении черный фантом.

В горниле этого процесса Рассел то и дело терял бразды правления над собой. Монарх судорожно порывался вскочить с железно-черного кресла, однако каждый раз титаническим усилием воли рушился обратно, благоразумно не оказывая ни малейшего сопротивления той печати, что ковала его дочь.

Едва мистический символ намертво впитался в его плоть, Рассел в ту же долю секунды нащупал незримые узы с «Бледной смертью». Его взору предстало призрачное божество, гордо возвышающееся над неисчислимыми полчищами мертвецов, и гротескно раздутая туша, что, подобно водяному упырю, бесцельно барахталась в пучинах некой сокрытой во мраке подземной реки.

Аура Императора начала стремительно угасать, а хищно раззявленные кровавые раны одна за другой послушно стягивались, исчезая без следа.

Отныне впереди великого монарха ждало лишь беспробудное, умиротворяющее забытье, безмятежное, словно сама ночная тьма.

А вытканный знак наглухо въестся в силуэт Рассела, неустанно подавляя скверну до тех самых пор, пока «Бледная смерть» окончательно не оглохнет к этому месту.

Но не успело пройти и мгновения, как на теле Рассела прорезалось еще несколько кроваво-красных трещин. Его аура, угаснув до абсолютного, мертвого минимума, внезапно начала возрождаться, вступая в яростную, ожесточенную схватку с материализовавшимся символом.

Воочию узрев это с высоты серой мглы, Клейн тяжело вздохнул. Сжав ладонь в кулак, он подпер им подбородок.

Тот самый «занавес», что наглухо укрывал его плечи, резко взметнулся ввысь, а весь «Замок Истока» ощутимо, неистово закипел.

Абсолютно бесшумно только-только возродившаяся аура Рассела вновь начала стремительно угасать.

Истлев до определенной критической черты, она в очередной раз обрела искру жизни, лишь затем, чтобы вновь угодить под каток влияния «Бледной смерти» и продолжить свое увядание.

Клейн, виртуозно пустив в ход Потустороннюю характеристику «Слуги Тайн» вкупе с сокрушительной мощью «Замка Истока», грубой силой «Привил» жизнь напрямую к смерти, наглухо вымарав весь промежуточный процесс.

Благодаря этому изящному финту, разъедающая Императора скверна напрочь лишилась возможности накопить достаточно сил, чтобы прорвать эту мертвенно-бледную печать.

Следом юноша вытянул правую руку. Зачерпнув силу «Замка Истока», он стремительными росчерками выплел прямо перед собой тот самый дышащий первобытной тайной символ, что украшал спинку почетного кресла «Шута» — знак, в котором дико сплелись воедино половина «Глаза без зрачка» и половина «Искаженной линии».

Этот символ, жадно всосав в себя эманации «Замка Истока», в долю секунды налился осязаемой плотностью. Повинуясь резкому, хлесткому взмаху запястья Клейна, он юркнул прямиком в пульсирующую световую точку молитвы Бернадетт. Пронзив пространство, знак обрушился на черный силуэт Рассела и бесследно растворился в его плоти.

— Отныне всякий раз, когда наложенная «Прививка» грозила истончиться и спасть, этот намертво повязанный с «Шутом» и «Замком Истока» символ служил магнитом для новой порции божественной мощи, запуская процесс слияния по новой.

Барахтаясь в этом бесконечном, закольцованном цикле увядания и перерождения, лицо Рассела, до этого бывшее лишь сплошным теневым пятном, обрело смутные контуры человеческих черт. Затем он медленно вскинул голову. Устремив взор к самым сводам усыпальницы, он, казалось, пытался пронзить взглядом преграды и заглянуть в немыслимые, заоблачные выси.

Вскоре Император опустил глаза. Переведя тяжелый, но бесконечно усталый взгляд на Бернадетт, он издал тихий, пугающе слабый смешок:

— Превосходная печать. Теперь я наконец-то смогу спокойно, безмятежно выспаться…

Обронив это, он слегка нахмурил брови, и в его голосе внезапно прорезались совершенно иные интонации:

— И что это за наряд на тебе? Кто, во имя всех богов, надоумил тебя так вырядиться?

От этих слов Бернадетт на миг впала в глухое оцепенение, словно её рассудок с размаху отшвырнуло обратно,