Из ада с любовью - Эрих Келлер

Они уже собирались выйти из ресторана, как вдруг за спиной тихим перезвоном заиграли две гитары, – Тони приостановился в дверях и оглянулся.

Девочка с белой косой старательно выводила тонюсеньким голоском:

В лунном сиянье снег серебрится,

Вдоль по дороге троечка мчится.

«Динь-динь-динь» – колокольчиком звенел юный голосок, «динь-динь-динь» – отвечали гитарные струны. Девочка правильно произносила русское «р», но как ни старалась, а английский акцент спрятать не могла. Наверняка она родилась здесь и никогда не видела России, но умела передать светлую грусть простенькой песенки. Эмигранты за сдвинутыми столами глядели на нее, смахивая с глаз слезы.

Предчувствие кольнуло вдруг остро и коротко, а потом растеклось в груди холодной, волчьей, зимней тоской. Стукнуло в голову странное слово «никогда»…

– Те их жалко? – тихо спросила Кира.

– Нисколько, – жестко ответил Тони и направился к выходу.

– Почему? Они здесь жуть как скучают. Все русские скучают по России.

– Их никто не заставлял уезжать из России. И воевать против России их тоже никто не заставлял.

– А чё тада у тя такое лицо?

– У меня? Тебе показалось. Пошли.

– Я знаю, те все равно их жалко… Ты всех жалеешь, я знаю.

– Ты же смотрела спектакль «Парнишка». Старики за этим столом как раз из тех, кто расстрелял Орленка.

– Чё, правда? Вот те самые?

– Может, не те самые, но такие же.

Возле барака их ждали: два старших брата Киры, Боб, Харлей и Студент сидели на лавочке перед входом и, едва завидели байк, поднялись на ноги, как по команде. Тони, как всегда, красиво остановился напротив них и удивился, что никто не выразил восхищения его мастерством. И взгляды их были недоверчивыми и настороженными, будто братья Киры узнали, что Тони соблазнил их сестру и теперь собирается ее бросить. Ну и позвали друзей, чтобы с ним разобраться.

Не угадал.

Едва Кира слезла с байка, один из братьев ухватил ее за руку и перетянул в сторону своей компании – выглядело это нарочито, будто Тони мог чем-нибудь Киру заразить. И получилось так, что теперь их шестеро и между ними и Тони лежит непреодолимая полоса пространства шириной ярда в два. Кира, ничего не понимая, крутила головой, пытаясь заглянуть в их лица, но не сопротивлялась.

– Аллен, это правда? – хмуро, с угрозой спросил Боб.

Он, как всегда, сам не понял, насколько трудно ответить на его вопрос.

– Э-э-э… – протянул Тони. – Что я болен сифилисом? Нет, не правда.

– При чем тут сифилис? – Боб не понял шутки и пришел в раздражение от того, что пафос происходящего резко упал. – Это правда, что ты нацист?

Нет, ну здорово… Осталось повесить на шею деревянную табличку: «Агент немецкой разведки», чтобы в Лондоне точно не осталось ни одного человека, который об этом не знает. От слова «нацист» Кира вздрогнула и снова попыталась заглянуть Бобу в лицо, теперь с испугом.

– А что, похож? – спросил Тони с вызовом.

– Ты на вопрос отвечай, – угрюмо сказал Кирин брат.

И можно было, конечно, объяснить им, что отвечать он вовсе не обязан, а можно было гордо развернуться и уйти с видом оскорбленной добродетели. Впрочем, было много других интересных развязок этого бездарного фарса, в том числе – убедить докеров в том, что Тони оболгали. Но он подумал вдруг, что Кира не захочет любить и помнить нациста. Что это повод исчезнуть из ее жизни по ее инициативе, а не подленько уехать, ничего ей не сказав. Как бы ни хотелось в глубине души, чтобы она вспоминала его с романтической грустью и рассказывала внукам «а вот ухаживал за мной один жентельмен…» – а на самом деле, если быть до конца откровенным, чтобы она помнила его и ждала…

– Какого черта? – Тони оглядел их мрачные лица.

– Не, погодь! – вдруг вмешалась Кира. – Вы чё, ваще? Какой он к чертям собачьим нацист?

– Эт ты погодь, сестренка… Все точно. Нам на ячейке сёдня предупредили, что Аллен казеровский шпиён. Он потому с тобой и крутится, а потом на коммунистов доносит.

– Кайзеру, что ли? – едва не рассмеялся Тони. – Очень кайзера волнуют докеры-коммунисты…

– Не кайзеру, а сэру Освальду, – пояснил Боб. – У него списки коммунистов, которых чернорубашечники будут в Пекло бросать.

Нет, ну какую же чушь «им предупредили» на ячейке… Интересно, чья это работа? Вряд ли полковника Рейса с его романтическими историями любви… Должно быть, сплетни Эрика Блэра добрались и до доков. Впрочем, без разницы и очень вовремя…

– Да не… Вы чё… – Кира растерянно оглядывалась по сторонам. – Он же ж с нами был на Кабл-стрит…

– Прикидвался. В доверие втирался, – пояснил Боб. – В доках опять интербригаду собирают, разные люди записываются. Вот один парень и открыл нам глаза. И доказал – на ячейке дал запись с фонографа послушать, где Аллен гварит, что наци. Аллен, отвечай, это правда?

Вот дятел! И сюда настучал! Наверняка это запись из операционной доктора Сальватора…

– Тебе непременно нужно мое признание? По-моему, у тебя нет никаких сомнений. На ячейке предупредили, первый встречный не соврет…

– Мне признания твои иметь через семь гробов с присвистом. И так ясен хрен. И парень тот ни в одном глазу не первый встречный – он в Испанию едет с фашистами драться. А ты нет. Потому ему я верю, а тебе нет. Но ты не мне, ты деушке правду отвечай. Мозги ей перепачкал, мне она, зуб даю, не поверит.

– А если я скажу «нет»? Бить будете, пока не признаюсь, что ли?

– Аллен, я руки об тебя марать не стану, – очень гордо сказал Боб. – Но если ты мужик, а не сучья гадина, ты мои слова подтвердишь и отвалишь с миром. Но если еще хоть раз здесь появишься…

– Не появлюсь, не надейся.

– Значит, подтверждаешь? – обрадовался Кирин брат. – Ты слыхала, сестренка? Он подтвердил.

Ну, ничего такого Тони не подтверждал, но если им достаточно…

– Ты… чё?.. – Кира посмотрела ему в глаза – с ужасом. Не с болью, не с отчаяньем и даже не со злостью. – Ты чё, правда? Немец? Наци?

Так смотрят на большую ядовитую змею – не столько с отвращением, сколько со страхом.

– А что, немцы не люди? Мне казалось, коммунисты всех людей считают братьями… – усмехнулся Тони.

– Людей считают, – ответил вместо Киры подкованный Студент. – Но нацисты – они не люди.

– Очень удобно, – кивнул Тони. – Нацисты не люди, консерваторы не люди, либералы не люди,