Отдай мою посадочную ногу - Любовь Александровна Лукина

а как почувствовали, что под ногами закачалось, – давай следы заметать! Перестройку учинили, вы подумайте!

– Кто учинил? – закричал в свою очередь Ососков. – Кто её учинял? Да если бы не ваш Горбачёв!..

– Мой? – всхохотнул Ордынин. – Нет уж, увольте! С вашим бывшим генеральным секретарём разбирайтесь сами.

– А вы… – Ненависть захлестнула Ососкова. – А вы за кем стояли?

– То есть как это – за кем? За вами!

– А вот не занимали вы за мной! За мной вот он занимал! – И Ососков ткнул пальцем в следующего за Ордыниным старичка с палочкой. – А откуда вы здесь взялись, я не знаю!..

– Ах ты!.. – Ордынин сначала отшатнулся, потом шагнул к Ососкову, и оба с треском ухватили друг друга за лацканы, видимо, крепко помня старую мудрость: дери на богатом рожу, на бедном – одёжу.

– Да что ж вы, падлы, мне тут весы колебаете?! – страшным громовым голосом проговорила продавщица, делаясь вдруг ещё огромнее, и протянула к дерущимся… нет, не руки – растопыренные птичьи когти. Очередь завизжала, кинулась врассыпную – и кошмар оборвался.

1975

– Лёня! Лёня, проснись!.. – трясла за плечо жена.

Инструктор обкома Леонид Устинович Ососков резко сел на кровати, выпучил глаза…

– А?!

– Ты во сне кричал, – пояснила жена.

– А-а… – Всё ещё во власти жуткого сновидения, Леонид Устинович затряс головой. – А который час?

– Да народ уже на демонстрацию идёт…

Ососков перелез через жену и, спрыгнув на пол, босиком прошлёпал на балкон.

Утро выдалось солнечное. Внизу плескались алым шёлком знамёна, реяли детские шарики, плыли портреты. Говор, песни. Кто-то с оттягом рванул на баяне вальс, да так бодро, словно марш рванул. Мелькнул плакат: «Завершающему году пятилетки – наш ударный труд!» А с той стороны улицы в просветах между знамёнами сияли свежевымытые витрины, уставленные ликёрами и вавилонскими башнями из шоколадок и консервов…

«Чёрт, и приснится же такая дрянь!» – в смущении подумал Леонид Устинович и содрогнулся, вспомнив растопыренную птичью лапу.

1913

Присяжный поверенный Александр Павлович Ордынин аналогичным рывком сел на высокой пружинной постели и открыл полные ужаса глаза.

Звонили к обедне. Александр Павлович проворно спустил ноги с кровати и, несколько нервически нашарив туфли, накинул халат. Хотел постучать в спальню жены, но вовремя одумался: сон был настолько неприличен и нелеп, что рассказывать его, право, не стоило.

Тогда он подошёл к высокому окну и отвёл штору. В синем весеннем небе плыл колокольный звон, сияли купола. Во весь карниз второго этажа дома напротив раскинулась аршинными буквами вывеска «Желанниковъ и сыновья». Благостный принарядившийся народ шёл к обедне.

«Господи, и приснится же такая дрянь!» – в смятении подумал Ордынин и, хотя слыл человеком самых передовых взглядов, перекрестился – истово и боязливо.

1992

Наши идут!

Я всё равно паду на той,на той единственной,гражданской.Булат Окуджава

Вот уже третий день шаталась вокруг города загадочная канонада, бухало то с юга, то с севера. Кто-то с кем-то, видать, выяснял отношения: то ли чечня с ОМОНом, то ли казаки с демократами.

Озаряя улыбкой мрачный уставленный столами полуподвальный коридор, Лёня Возгривый устремлялся танцующей походкой от сослуживца к сослуживцу, присаживался на краешек, подмигивал заговорщически.

– Наши идут! – радостно сообщал он вполголоса. – Либералы!

У сослуживцев менялись лица. Некоторые тут же извлекали подрагивающими пальцами коробочки с драгоценными чинариками и предлагали закурить.

– Хватит! Сколько можно! – блестя глазами, излагал Лёня в то время, как сотрудник торопливо высекал искру и раздувал трут. – Накушались мы этого четверовластия! Будя!..

Прикуривая, он зловеще взглянул на окованную жестью дверь, за которой когда-то, до сдачи остальных этажей в аренду, хранился пожарный инвентарь. Взглянул – и поперхнулся. Дверь была приоткрыта, и в проёме маячила массивная фигура директора. Грозно сводя брови, шеф смотрел на Лёню.

– А ну-ка зайди, – сказал он негромко и, грузно повернувшись, скрылся в кабинете.

Почувствовав себя крайне неуютно, Лёня погасил окурок и, спрятав его за подкладку, прошёл в тесноватое помещение с единственным зарешёченным окном.

– Чего панику сеешь? – хмуро спросил директор. – Какие ещё, к лешему, либералы?

– Какие-какие! – нагловато ответил Лёня. – Левые!

Директор засопел.

– Ещё раз рот откроешь, – предупредил он, – компенсации лишу!

За горизонтом ухнуло, и это придало Лёне силы.

– Не имеете права! – пискнул он.

– А вот имею! – тихонько рявкнул директор и ещё тише хлопнул ладонью по столу. – Установка пришла: либералам (особенно левым) компенсацию можно не платить!

– Так какой же я либерал? – закричал Лёня.

– А чего ж тогда говоришь: наши идут?

– Ну… наши либералы, местные… – пояснил перетрусивший Лёня.

– А ну пошёл отсюда! – багровея, прохрипел директор – и Лёня пошёл.

– У, гад! – шмыгнув носом, проговорил он уже в коридоре. – Аппар-ратчик! Демократ недорезанный! Ну ничего… Недолго осталось…

И он чутко повёл алым оттопыренным ухом. Канонада, насколько можно было судить, уползала, ворча, к юго-востоку…

Директор же стоял, насупившись, перед зарешёченным, наполовину утопленным в грунт окном и тоже слушал канонаду. Может, и впрямь либералы?.. Знать бы хоть, что они сейчас из себя представляют…

Он подошёл к телефону и набрал номер.

– С мэром соедините, – сквозь зубы потребовал он. – Что значит – с которым? От христианских демократов, разумеется… Ефим? Слушай, что там за пальба вокруг города?.. Какой, к чёрту, охотничий сезон? Ты кому голову морочишь!.. Да нет же, клянусь, никому ничего… – Он замолчал, мрачнея, затем сдавленно переспросил: – Даже так?.. Н-ну ладно…

Сильно постаревший за время разговора, он повесил трубку и, постояв в тяжком раздумье, заглянул за фанерную перегородку, где сидела секретарша с жадно раскрытыми глазами.

– Кажется, мост взрывать будем… – сипло сообщил ей директор.

Та ахнула.

– А кто хоть наступает-то?

– А бог их знает, – буркнул директор. – То ли сексуальные меньшинства шалят, то ли младоленинцы с юга прорываются…

Секретарша схватилась за побледневшие щёки. О вооружённых формированиях сексуальных меньшинств в городе ходили самые чёрные слухи. Шёпотом рассказывали о том, какие зверства творят они в захваченных населённых пунктах, не щадя даже домашних животных…

Близкую к истерике секретаршу пришлось долго успокаивать. Но если бы директор бросил её и выглянул на минуту в коридор, он бы обнаружил, что сотрудник Леонид Возгривый вновь злостно нарушает последнее постановление о непропаганде.

– Придут… – взахлёб говорил Лёня, совершая странные движения руками, – он как бы потрясал перед сослуживцами невидимым арбузом. – Сахар – ложками жрать будем! Какаву – горстями! Спирту… – Лёня зажмурился. – Залейся!..

На лицах сослуживцев всё сильнее проступало выражение покорности судьбе и сильнейшей тоски по чему-то навеки утраченному.

А либералу Лёне уже мало было этой аудитории. Канонада звала на площадь. Взбежав по лестнице в забаррикадированный вестибюль, Лёня выскользнул на улицу и увидел на той стороне огромную угрюмую очередь, уходящую за угол – к чему-то отсюда не видимому.

Ветер перекатывал по мостовой большую семисотрублёвую купюру. Лёня пнул в восторге бумажку с ненавистной символикой и побежал к людям.

– Господа! – петушиным голосом возгласил он. – Ура, господа! Наши идут!

Очередь зашевелилась, заворчала.

– А толку-то? – буркнул кто-то.

– Смотри, господ нашёл! – подхватил пронзительный старушечий голос. – Этому толк при всех властях будет! Ишь, морду наел!

– А по морде его! – радостно предложили в очереди.

Кто-то выскочил из людской гущи и погнался за Лёней. Они пролетели, как