Медведев. Книга 8. Договор - Каин Градов

Ужин прошел удивительно тихо. Морозов, несмотря на усталость, честно съел две порции, а потом похвалил ужин, отчего Никифор лишь недовольно фыркнул и заявил, что ничего особенного сегодня не приготовил.

— Неужто вчера было по-другому, — отмахнулся он.

Вера Романовна поднялась, откладывая салфетку.

— Спасибо за ужин. Но мне надо проверить нашего гостя, — сказала она, напоминая, что наверху у нас раненый.

Сестра тотчас вскочила на ноги и заявила:

— И мне пора. Надо отдохнуть перед ночной сменой.

Никифор одобрительно кивнул и принялся собирать посуду со стола.

Морозов отправился к себе, сославшись на то, что перевязанное плечо неожиданно заныло. Анна Павловна с сыном тоже ушли к себе. При этом было очевидно, что женщина немного нервничает.

Мне же отчего-то не сиделось. Слишком длинным выдался этот день. Слишком многое произошло.

Я тихо вышел на веранду, прикрыв за собой дверь, и глубоко вдохнул прохладный ночной воздух. После тепла дома он показался удивительно свежим.

Где-то неподалеку стрекотали кузнечики. Легкий ветерок лениво перебирал листву старых яблонь, а над двором висела луна, серебря дорожки и клумбы мягким светом.

Я уже собирался спуститься во двор, когда заметил в дальнем углу веранды знакомый огонек. Он то разгорался ярче, то почти угасал. Стало ясно, что это трубка.

Митрич сидел в старом кресле, почти полностью скрытый густой тенью. Только огонек тлеющих трав время от времени освещал его спокойное лицо. Старый леший, казалось, совершенно не удивился моему появлению.

— Не спится, княже? — негромко спросил он, выпуская в ночной воздух тонкую струйку ароматного дыма.

Я улыбнулся и подошел ближе.

— Вам тоже.

Митрич тихо хмыкнул.

— Нам, старикам, сон уже не так нужен. Его и без того много накопилось.

Я остановился рядом с перилами, опершись на них ладонями. Несколько мгновений мы просто молчали.

Почему-то рядом со старым лешим эта тишина не казалась неловкой. Наоборот, она была удивительно правильной. Наконец я повернул голову к своему собеседнику.

— Почему вы не присоединились к нам за ужином?

Митрич не сразу ответил. Он неторопливо выбил трубку о каблук сапога, снова набил ее душистым сбором, раскурил и лишь после этого спокойно произнес:

— Не захотел тревожить хозяина дома.

Я вопросительно посмотрел на него. Старый леший едва заметно улыбнулся.

— Домовой никогда не покажет слабости. Будет улыбаться, угощать, заботиться, ворчать, ежели положено. Только вы ведь и сами заметили, как он сегодня устал.

Я невольно вспомнил лицо Никифора. Он и впрямь выглядел куда бледнее обычного.

— Думаете, дело только в заботах? — спросил я.

— Не только, — покачал головой Митрич. — Для человека это просто большой дом. Для домового каждая его доска, каждая балка, каждая ступенька — часть его самого. Всё, что происходит под этой крышей, он ощущает куда сильнее любого из вас.

Леший поднял палец, указывая на второй этаж:

— Сейчас наверху лежит Иволгин.

Он произнес имя молодого лешего с неожиданной мягкостью.

— Молодой, горячий, упрямый. Но при этом сильный. Очень сильный. Именно потому я и принял его как равного соседа. Знаю, что однажды он станет хозяином всего леса и сдюжит.

Я молча слушал.

— Любой представитель старшего народа несет с собой собственную силу, — продолжил Митрич. — Даже когда спит. Даже когда без сознания. Она никуда не исчезает. Она заполняет пространство вокруг себя. Для человеков это почти незаметно. Для домового все иначе. Сейчас в его собственном доме поселилась еще одна старшая душа.

Он задумчиво провел ладонью по деревянному подлокотнику кресла.

— Никифор сейчас всё время держит этот дом в равновесии. Успокаивает стены, печь, потолок, лестницы. Следит, чтобы чужая сила не тревожила его владения. Он справляется. Хорошо справляется. Но дается ему это совсем не легко.

Я медленно кивнул. Теперь многое становилось понятным.

— А если бы вы вошли в дом…

Митрич добродушно усмехнулся.

— Никифору стало бы куда тяжелее.

Он спокойно развел руками.

— Старый леший — это уже не просто гость. Это почти кусочек самого леса. Да еще и не маленький такой кусочек. Один молодой лежит наверху. Второй сидит за столом. Домовой бы, конечно, ничего не сказал. Даже виду не подал бы.

Леший снова затянулся трубкой. Дым медленно поднялся вверх и растворился в прохладном ночном воздухе.

— Не стоит без нужды испытывать друзей, Николай Арсеньевич, — негромко сказал он. — Никифор принял Иволгина как родного. И я сейчас пришел сюда, чтобы проверить как он справляется. Не надо ли помочь.

— И как вы могли бы помочь? — заинтересовался я.

— Забрал бы молодого к себе, — спокойно пояснил старик. — Но моей помощи не требуется. И это славно.

Я посмотрел на темные окна дома. И почему-то именно сейчас я особенно ясно понял, сколько всего держится на плечах старого домового.

Несколько минут мы просто молчали. Митрич неторопливо курил свою неизменную трубку, а сизый дым лениво поднимался вверх, растворяясь в прохладном ночном воздухе. Старый леший выглядел спокойным, словно весь сегодняшний день давно остался позади. Только иногда его взгляд уходил куда-то в сторону темного леса, будто он прислушивался к тому, что было недоступно человеческому слуху.

— Лес сегодня неспокойный, — тихо проговорил Дубов. — Лесовики Иволгина волнуются. Но не станут причинять вред пленникам. Зубов заберет их и спокойно увезет к себе.

— Он справится? — заволновался я, вспомнив о талантах кукловодов.

— Зубову и не с такими приходилось иметь дело, — усмехнулся леший. — Он знает, как управляться с опасными преступниками, даром что натура у него волчья.

Мысли сами собой вернулись к Победу.

— Скажите… вы знаете, где сейчас старший Губов? — спросил я у лешего, но тот лишь покачал головой:

— Нет. Не могу видеть его.

Я удивленно посмотрел на старика. Тот тяжело вздохнул и развел руки в стороны.

— Если древний решил не показываться на глаза, его не увидишь. Ни я, — он слегка постучал трубкой по ладони. — Ни другой леший. Ни водяной. Ни ведьма. Ни почти любое существо старшего народа.

Я невольно нахмурился.

— Настолько силен?

Митрич медленно покачал головой.

— Дело не только в силе. Вы смотрите на него так, словно он один из нас. Очень необычный. Очень древний. Но все-таки свой.

Я внимательно слушал.

— Но это не так. Побед не принадлежит этому миру. Когда-то очень давно он пришел сюда извне. Он иной, княже.