Гонец в преисподнюю - Генри Лайон Олди

— А мне вот было не до смеху, — обиженно продолжил Фудзи, когда я успокоился. — Он мне ножом в горло целил. Из меня всё непотребное и вылетело, словно фейерверк… Целил он в горло, так я ж в маске! Он не рассчитал, угодил в плечо.

Фудзи выставил пострадавшее плечо, как несокрушимый довод.

— Я, господин, заорал. А кто бы не заорал? И бегом наружу, даже штаны не подтянул. Ой, извиняюсь, я без штанов был, в одной куртке… Забежал в дом, он, подлец, за мной. А тут Широно-сан…

Горел единственный фонарь — большой, круглый, с синими осьминогами по белому фону. Его мне подарили в рыбной лавке, куда я осенью зачастил, пристрастившись к копчёному окуню. Второй фонарь, меньших размеров, погиб безвозвратно. Его Фудзи взял с собой на двор и в панике уронил, куда не следует. Тени бродили по комнате, ложились нам на лица, превращая людей в актёров Кабуки.

Фудзи тени дарили подобие черт лица.

Раненым занимался Широно. Принёс воды, подогрел на жаровне, промыл рану; порвал полотенце на бинты, перевязал плечо, выказав внезапную сноровку. Я не вмешивался: стоял напротив, смотрел, молчал. Думал о своём.

Кажется, моё молчание пугало Фудзи.

— Кстати, — вспомнил я. — Широно-сан, а вы-то почему были дома? Вы, насколько я помню, собирались в игорный дом! Неужели так быстро вернулись? Проигрались, да?

— Сел я играть, — Широно отмахнулся, показывая, что речь зашла о незначительном. — Кинули кости, мне раз — две четвёрки, другой раз — две четвёрки. Всякий знает, что четвёрка — к несчастью! А тут сразу две и дважды… Я и решил не испытывать судьбу. Допил саке и домой отправился, спать…

Он подбоченился:

— И правильно сделал, как сердцем почуял! Не будь меня здесь, зарезали бы тебя, Фудзи, как свинью. Точно подмечено, четвёрки — к несчастью!

— Почему сразу как свинью? — обиделся Фудзи. — Просто зарезали бы…

Что было дальше, я мог не спрашивать. Широно кинулся на убийцу, с оружием или без, неважно; тот бросил Фудзи, решив не связываться с двумя, выскочил во двор, взлетел на забор, — и вот он я, Торюмон Рэйден, прямой участник дальнейших событий.

— Дерётся, как демон! — вздохнул Широно, дословно повторив слова Катацумури-третьего. — Быстрый, зар-раза… Ничего, я тоже не сплоховал! О, Рэйден-сан, что мы всё о себе? Как прошёл ваш визит к министру?

Не спеша ответить, я сел напротив Фудзи, подложив подушку, и скрестил ноги. Отвечая Широно, я пристально разглядывал раненого. Можно было подумать, что добрый господин очень печётся о здоровье преданного слуги.

Фудзи ёрзал на месте. Понимал, что это не так.

— Отлично прошёл визит, — после долгой паузы произнёс я. — Превосходно прошёл. Высокий господин Сай Хандзи, этот лысый толстяк…

Последние слова я выделил интонацией.

— …этот лысый толстяк был чрезвычайно гостеприимен. Меня шесть раз приглашали остаться на ужин, а потом, вероятно, и заночевать. Шесть раз вместо трёх обычных! Согласись я, и пропустил бы знаменитую пьесу Тикамацу Мондзаэмона «Нападение убийцы в отхожем месте». А ты, Широно, не выпади тебе две благословенные четвёрки, задержался бы в игорном доме, — и тоже, может, до утра.

Жестом я подвёл итог, как отрубил:

— Фудзи, ты был бы дома один.

— Да, господин, — тихо откликнулся он.

— Тебя убили бы, понимаешь?

— Меня бы убили, господин.

— Ты ничего не хочешь мне рассказать? Ну, помимо того, что из тебя вылетело фейерверком в поганую яму. Я дарю тебе последнюю возможность. В дальнейшем я уже не буду столь добр.

Я наклонился вперёд. Его лицевая плоть была сейчас так близко, что кого угодно стошнило бы; кого угодно, кроме меня. Разговор назрел и перезрел, как забродившая слива; он уже летел с ветки вниз, чтобы разбиться в кашу.

— И вот ещё что, Фудзи. Если сейчас ты снова скажешь мне, что ты Фуця, или Хуця, чьё имя я до сих пор не могу выговорить правильно…

Он дрожал всем телом. Пытался вжаться в стену.

— …и ты родился на материке, в Сямыни, где у тебя три мебельных магазина и доля в судовладельческой компании, а затем приплыл на Окинаву в поисках новой жизни… Тогда, мой верный, мой честный Фудзи, я вспомню, что каонай можно убивать безнаказанно — и закончу то, что не доделал ночной убийца с острым ножом. Впрочем, он бы это сделал быстро, а я, уж поверь моему слову, получу полное и окончательное удовольствие.

И я возвысил голос:

— Хватит мне трупов! Хватит похищений! Говори!

3 Покаяние Фудзи

Я солгал вам, господин.

Мне нет прощения. Смерть — мельчайшее из наказаний, каких я достоин.

При первой встрече я сказал вам, что я — Ху Цзя из Сямыни, мебельщик и судовладелец, который незаконно приплыл с материка на Окинаву, намереваясь совершить преступное фуккацу.

Из всего этого правда — только намерение.

Моё имя — Лю Фань, я составитель и толкователь календарей. Я родился и прожил долгую жизнь здесь, на этом острове, в деревне Кунинде, которую вы зовёте Кумэмурой, служа в деревенской управе. Лю Синь, производитель бумаги и чернил, кого вы, господин, зовёте Рюсэном, — мой племянник. Лю Хо, ваш секретарь, — мой внучатый племянник.

Покойная Минчжу, убитая в базарный день, — моя несчастная жена.

Вместо меня родственники похоронили гроб, полный травы. О, лучше бы моё тело лежало в этом гробу, стократ лучше! Тогда я не испытывал бы таких страданий.

На допросе я испугался сказать вам всё это, открыть душу. Клянусь, я боялся не за себя, — мне уже было нечего терять. Я опасался за семью, полагал, что узнав о моём преступлении, вы начнёте преследовать их всей мощью закона Чистой Земли. Позднее, узнав, что ваши законы не трогают членов семьи человека, решившегося на корыстное фуккацу, я решил было открыться вам, но снова испугался, сильней прежнего.

Вы спросите, чего я боялся?

Презрение соседей, какое непременно бы обрушилось на семью Лю, как только люди прознали бы о случившемся, — страшная кара. Жизнь в Кунинде превратилась бы в мучение для моих близких. Они были бы вынуждены переехать на другой остров Рюкю, где их никто не знал бы, или даже в Поднебесную, утратив уважение окружающих и бросив всё, что нажили поколениями.

Страшная участь, и всё из-за меня, глупца!

Да и как я мог после честного признания предстать перед женой в этом ужасном облике? Это убило бы её верней шила, вонзившегося меж рёбрами.

Когда я узнал о смерти Минчжу,