Гонец в преисподнюю - Генри Лайон Олди

— и россыпи тускнеющих звёзд. Впрочем, когда я добираюсь до ветхого горбатого моста через маловодную речушку — предпоследний ориентир! — небо начинает сереть в предчувствии скорого рассвета.

Последние хибары остаются позади.

Копыта выстукивают на досках тревожный ритм. Доски отчаянно скрипят, мост шатается, лошадь в испуге всхрапывает. Мне стоит немалого труда удерживать её в повиновении. Свалиться в реку я не боюсь — как ни шаток мост, им, вне сомнений, пользуются. И перила имеются, это хорошо. Куда больше меня беспокоит производимый шум: оповещать заранее о своём прибытии не входит в мои планы.

Мост заканчивается, кобыла успокаивается.

Теперь копыта тихо ступают по влажной глинистой почве. Ага, помню: наискосок пересечь пустырь, справа — заброшенный храм. Есть храм? Есть, вижу смутные очертания — последний ориентир. Слева под зябкими порывами ветра шелестит бамбуковая роща.

Теплится надежда, что шелест заглушит звуки моего приближения.

У края рощи растёт старая ива. Я спешиваюсь, привязываю лошадь к кряжистому стволу. Тропинка? Есть тропинка. Полтора десятка шагов, и она разделяется: правая тропа ведёт к храму, левая — вглубь рощи.

Я сворачиваю налево.

Голоса? Да, слышу голоса.

Прокравшись вперёд, я встаю возле зарослей, удостоверившись, что остаюсь в их тени.

— …заставляет нас ждать. Это возмутительно! Высокий господин Сай Ханэдзи злится. Высокий господин кипит от возмущения.

— Что он о себе возомнил?!

Пусть злится. Предмет его чувств — не я.

Высокий господин явился на встречу не один. На поляне, дальний край которой тонет в предрассветной мгле, присутствуют ещё трое. Двоих я знаю: Гима-сатунуси-пейтин Уруга — надо же, запомнил! — и один из его молчаливых спутников, что сопровождали меня к первому министру. Разодеты они так же, как при нашей первой встрече, в отличие от высокого господина, который сменил наряд на более скромный, тёмных тонов.

Тень от широкополой соломенной шляпы, заменившей голубой тюрбан, скрывает лицо Ханэдзи. Не скажу, что это делает его неузнаваемым.

А вот и третий спутник. Как там говорил Катацумури-третий?

«Худой. Жилистый. Крепкий».

Все три слова полностью подходят этому человеку. Вспоминается также описание таинственного незнакомца, который встречался в харчевне с Фудзи, чтобы договориться о преступном фуккацу:

«…Кутался в накидку с капюшоном, прятал лицо. В присутствии хозяина молчал. Не такой мускулистый, как остальные двое. Можно сказать, худосочный…»

И это описание ему подходит. Накидка с капюшоном в наличии. Лицо он, правда, сейчас не прячет — здесь все свои. Включая того, кто опаздывает на встречу.

«Дерётся, как демон! Быстрый, зар-раза…»

Может, и демон; может, и быстрый. Но от камня, прилетевшего из темноты, не увернулся. Свежая повязка скрывает отметину на скуле, оставленную броском Манци.

Ты, убийца. Ты воткнул шило в сердце несчастной госпожи Минчу. Ты пытался задушить госпожу Ифу — и задушил бы, если б не явление её похотливого зятя. Ты ударил ножом Фудзи — и лишь по воле случая потерпел неудачу…

Глаза мои привыкли ко мгле, или небо посветлело, — так или иначе, выясняется, что на поляне присутствуют ещё люди. Они не прячутся, просто стоят поодаль, переминаясь с ноги на ногу, сливаясь с шелестящей стеной бамбука и ранними тенями.

Четверо носильщиков.

Рядом с ними виднеются очертания стоящего на земле паланкина. Ну да, не пешком же сюда пришёл высокий господин Сай Ханэдзи? И не верхом прискакал. Носильщики, думаю, личные, доверенные — не наёмные из-под моста через Кокубу.

Меняет это что-нибудь?

Нет, не меняет.

— …и где же этот!..

— …Уважаемый человек, хотели вы сказать?

— Что?!

— Я здесь, господин Ханэдзи.

От неожиданности толстяк подскакивает, как ужаленный.

— Я же предупреждал! — шипит он. — Без имён!

Гура-Уголёк в ответ лишь пожимает плечами. «А что тут такого? — говорит его жест. — Тут все свои, верно?»

Надо отдать должное главарю разбойников: его появление проморгал не только я.

2 Хорошая новость

— Опоздания недопустимы!

Гура молчит.

— Ты должен в точности выполнять мои указания! Всё делать вовремя, если хочешь получить свою награду. Тебе ясно?

Гура молчит. Слушает.

Его молчание раздражает высокого господина Ханэдзи. Но пререкаться с главарём разбойников и требовать от него подтверждения первый министр не хочет: так и лицо недолго потерять. Ясно ведь, что Гура его услышал. Ясно, что награда ему нужна. Какому разбойнику не нужна награда?

Он всё сделает как надо. Может ли быть иначе?

— Завтра же… Вернее, уже сегодня до полудня передай Торюмону Рэйдену послание. Напиши: если он хочет увидеть своих женщин живыми, он должен закрыть дело об исчезновении Лю Фаня. Закрыть и не вспоминать о нём до конца жизни!

— Выкуп, — напоминает Гура.

— Да, и выкуп. Выкуп требуй побольше! Не смущайся, деньги для старшего дознавателя я обеспечу. Это и будет твоя награда. Куда принести выкуп и как передать, — сам решай, меня не впутывай. И не тяни с этим! Сегодня до полудня, ты понял?

Гура улыбается одними уголками губ. Это не просто возмущает — это приводит первого министра в бешенство.

Что ж, достаточно. Мой выход.

— Доброе утро, Ханэдзи-сан.

— Что?! Кто?!

— Боюсь, не для всех оно доброе. Но у меня для вас хорошая новость: в ваших деньгах я не нуждаюсь. Радуйтесь, вы можете сэкономить.

Величайшее потрясение на лице высокого господина Ханэдзи, глаза, вылезшие из орбит, — о, мало какой театр доставил бы мне такое удовольствие! Ни предутренняя мгла, ни тень от шляпы не могут этого скрыть. Толстяк пятится, словно призрака увидел! Уруга и второй телохранитель спешат закрыть господина собой. Третий, тощий убийца, не двигается с места, сверля меня оценивающим взглядом.

Насколько ты опасен, спрашивает его взгляд.

А ты, говорит мой ответный взгляд.

Отдадим должное первому министру: от потрясения он оправляется быстро. И так же быстро принимает решение:

— Убей его!

Приказ отдан Угольку. Для верности Ханэдзи даже рукой указывает: на Гуру и следом на меня, — чтобы главарь разбойников не усомнился, к кому обращается высокий господин, и кого следует убить.

Гура не двигается с места и не притрагивается к оружию. Лишь улыбка на губах Уголька проступает явственней.

Ветер раскачивает бамбук. Стволы сталкиваются, бьются друг о друга, выстукивая прихотливый ритм. Кажется, что служитель в деревянных сандалиях бежит по краю сцены, отдёргивая занавес.

Кёгэн[35] первый

Прошлое и будущее

Два часа[36] назад

— Рэйден-сан! Откройте, я же вижу, что вы не спите!

И следом, с нескрываемой насмешкой:

— Не бойтесь.

Честно говоря, Уголёк очень рисковал, заявившись в наш городской дом этой ночью.

Когда тебя терзает тревога за семью, в сердце кипит гнев, а надежда и отчаянье раз за разом меняются местами, — и