Гонец в преисподнюю - Генри Лайон Олди

— Табун — в следующий раз. Чтоб ни слышно вас, ни видно, пока время не придёт!

— Ладно, я прослежу.

— Вот, держи. Один им, второй тебе.

Я извлёк из-за пазухи два листа бумаги. Тушь на них ещё не успела просохнуть.

— Что это? — Манци отступила на шаг.

Словно боялась, что бумага укусит её за палец.

— Пропуска.

— Какие ещё пропуска?

— Разрешения на проход по городу ночью.

Ещё один пропуск я вручил Широно. Хорошо, что личную печать я обычно забираю из управы домой. Вот, пригодилась. Пропуска я выписал на языке Чистой Земли. Знает ли его стража? Впрочем, вряд ли стражники станут читать бумаги. Им хватит и печати. А если не хватит, — я очень рассчитывал на убедительность Мияги и Широно.

— Вот ещё! Обойдусь.

Манци явно не испытывала затруднений с перемещениями по городу: хоть днём, хоть ночью.

— Хотя… — внезапно передумала она. — Давай, начальник! Пригодится.

Выхватив бумаги, Заноза проворно скрылась во тьме.

4 Ласточка машет крылом

В моей душе вспыхивает надежда, что всё закончится без кровопролития. Перевес на нашей стороне. В сопротивлении нет смысла. Сейчас они это поймут, сдадутся, и мы мирно препроводим злоумышленников в дзайбан-бугё.

Надежда, яркая звезда во тьме, — ты расчерчиваешь небо сияющей дугой, падаешь и гаснешь. Если всё, что происходит, так похоже на театральную сцену, то какой же спектакль без кульминации? Сразу развязка и выход на поклон?

Нет, так нельзя. Зрители засмеют.

Я едва успеваю заметить движение Генсея. Предпринять что-либо в ответ — нет. Серая мгла смазывает взмах руки: короткий, резкий. Не знаю, почему, но передо мной возникает весло Мияги, перекрывая обзор. С сухим стуком нож убийцы ударяется в весло, отлетает прочь и падает на землю. Когда весло маятником уходит обратно, открывая путь, я перестаю думать, словно мне выжгли рассудок калёным железом, и без пустых размышлений делаю шаг вперёд.

Первый шаг.

Второй шаг.

Третий, короче предыдущих.

На первом шаге я выхватываю из-за пояса боккэн. На втором шаге я заношу оружие над плечом. На третьем шаге, не задерживаясь ни на миг, я бью.

Ласточка машет крылом.

Был стук. Теперь слышится хруст.

У моих ног корчится человек. Стонет, мычит. Его нижнюю челюсть перекосило самым противоестественным образом. Меж зубов сочится кровь. Впервые такое вижу. Что я чувствую? Ничего я не чувствую.

Нет, что-то чувствую. Грудь жжёт.

Только сейчас я замечаю, что Генсей сжимает в пальцах второй нож. Наступаю ему на руку, пинком отшвыриваю выпавший нож подальше. Скашиваю взгляд: кимоно на моей груди распорото. Из рассечённой надвое служебной эмблемы Карпа-и-Дракона сочится кровь.

Крови немного.

Пустяки. Порез? Бывало и хуже.

— Превосходно, — радуется за моей спиной архивариус Мияги. — Я в восторге!

— Вы преувеличиваете, Мияги-сан, — откликается Широно. — Я бы сказал: приемлемо. С доворотом туловища он перестарался…

Если бы я не перестарался, второй клинок вошёл бы мне в сердце. А так — лишь вспорол одежду и порезал кожу. Но спорить с Широно я не собираюсь. Во всяком случае, не сейчас.

Я смотрю на телохранителей первого министра. На тех, кто пока что цел и невредим. Они не двигаются с места.

Я молчу и смотрю.

Уруга и его спутник опускаются на колени. Кладут на землю мечи, склоняют головы. Понизу стелется туман, люди тонут в нём. Высокий господин Сай Ханэдзи беззвучно открывает и закрывает рот, не в силах выдавить ни слова.

Носильщики стоят возле паланкина.

Жестами показывают: «Мы никто! Вообще никто! Принеси-унеси, и всё — ничего не знаем, никуда не лезем!». Сбежать они тоже не пытаются. Возможно, это ещё и потому, что за спинами носильщиков скучают, поигрывая топорами, два лохматых «лесоруба».

Гура-Уголёк — человек предусмотрительный. Я не раз имел возможность в этом убедиться.

— Ханэдзи-сан, — церемонно обращаюсь я к первому министру. — Соблаговолите пройти в паланкин.

Он вздрагивает, словно разбуженный невпопад.

— Что вы себе позволяете? Я требую доставить меня…

— В дзайбан-бугё, — перебиваю я. — Именно туда, в мою управу. Поверьте, у нас есть прекрасное помещение для задержанных. В нём хватит места и вам, и вашим людям. Тинсуко «девятихвостой кошки» не обещаю, но если проголодаетесь, вас накормят.

Мои слова воспринимаются правильно: как руководство к действию. Служащие Карпа-и-Дракона подбирают мечи телохранителей, вяжут задержанным руки. Широно стремится вправить храпящему Генсею челюсть; Мияги уверяет, что так будет только хуже.

Никто больше не сопротивляется.

— Широно-сан! Доставьте их, заприте и охраняйте.

— Слушаюсь!

— Ждите меня. Я скоро буду.

— Куда вы, Рэйден-сан?

— Я обязан доложить обо всём дзайбану.

Семья подождёт. Долг — прежде всего. К тому же если дзайбану с утра сообщат, что глава Карпа-и-Дракона арестовал первого министра королевства, а сам без объяснений уехал в неизвестном направлении…

Боюсь даже представить, чем это может закончиться.

— Я хочу попросить у вас прощения, — говорит Мияги, увязавшись за мной. — Когда вы только брали меня на службу, вы рассказывали о бурной жизни архивариуса Фудо, что служит в Акаяме. Мне стыдно признаться, Рэйден-сан, но тогда я вам не поверил. Работу в архиве я представлял себе несколько иначе.

— А сейчас верите? — интересуюсь я.

— Сейчас верю. Более того, я подозреваю, что вы о многом умолчали, повествуя о приключениях господина Фудо. Если представится возможность, я с удовольствием выскажу ему своё почтение.

У ивы, где я привязал лошадь, мы расстаёмся.

Глава восьмая

Инь и Ян едут в горы

1 Нет причин для беспокойства

Путники брели по горной тропе.

Мужчина и две женщины проходили под шапками снега, грозившими сломать чёрные ветви деревьев. Вероятно, это был единственный снег, какой можно отыскать на Окинаве. Получив бессмертие на картине Снежной Лодки, трое измученных людей только что выслушали длинный рассказ об ужасных преступлениях, подтвердившихся догадках и опасных выводах.

Они, да ещё господин Уваи, дзайбан представительства князя Сацума.

Мы сидели в его кабинете, где царила скромность, стоившая дороже роскоши. Пили чай — не хуже того, каким угощал меня первый министр. У дзайбана тоже имелись свои поставщики.

Чай мы пили из простых, даже примитивных чашек грязно-зеленого цвета. Вне сомнений, они делались вручную, без гончарного круга. Пористая глина, высокие стенки разной толщины, сетка трещин. Местами — признаки оплавления, неаккуратно растёкшаяся глазурь. У меня дрожали руки. Во-первых, я очень, очень устал. А во-вторых, разобью такую чашку — вовек не расплачусь.

В углу шуршал кистью секретарь господина Уваи. Это был на редкость незаметный человек — едва он присел к столику и взялся за кисть, как я забыл о его существовании. Внешность,