Гонец в преисподнюю - Генри Лайон Олди

было госпожой Ифой отказано. Более того, она заявила негодяю, что до крайности боится вас, господин Торюмон, уверившись в вашей проницательности и не желая далее испытывать ваше милосердие. Получив отказ, Ханэдзи немедля включил госпожу Ифу, как свидетельницу корыстного фуккацу, способную дать показания против него, в список намеченных жертв — и встал на путь злостного нарушения уложений небесных и человеческих.

От себя добавлю, что не все показания Ханэдзи мне известны, но из того, что дошло до меня неофициальным путём, следует, что преступления этого подлеца не ограничиваются днём сегодняшним. Помните историю с внезапным фуккацу, постигшим княжича Мунэнобу? Есть сведения, что Сай Ханэдзи был в сговоре с Кабаямой Кюэмоном, исполнявшим обязанности дзайбана до меня, и подмена княжича через фуккацу известной нам обоим девицей, готовой выдать себя за Мунэнобу, замышлялась заговорщиками, как способ дальнейшего обогащения — и злокозненного влияния как на власти Рюкю, так и на князя Сацума.

Мне хотелось бы, чтобы это осталось между нами. Полагаю, что в обвинительном протоколе заговор также не будет упомянут.

С неизменным уважением, Уваи Таданага».

* * *

Я перечитал письмо от дзайбана дважды, затем в третий раз, останавливаясь на избранных местах. Возвращаясь к началу, я словно возвращался назад во времени, в свой первый приезд на Окинаву. Перерождение княжича Мунэнобу? Кабанья маска, охотничий нож; дочь Мияги, тогда ещё Нагусику, моего нынешнего архивариуса, преуспевшая больше братьев в изучении всего связанного с кланом Симадзу?

Выходит, высокий господин Сай Ханэдзи имел отношение и к этому делу? Лысый толстяк незримой тенью присутствовал рядом со мной с самого начала.

Осознавать это было неприятно.

А ещё хотелось верить, что даже если новые обстоятельства усугубят опалу Кабаямы-старшего, это никак не скажется на его внуке, юном Хисатаке.

Да, коробка. Что же у нас там?

В коробке обнаружились две чашки — точная копия той посуды, из какой мы с дзайбаном пили чай. И записка: «Рэйден-сан, примите мой скромный дар в память о нашей недавней встрече! Надеюсь, вы не побрезгуете изредка пользоваться этими неприхотливыми чашками, даже если нальёте в них простую воду».

Побрезгую? Да я умру от страха, если рискну ими пользоваться! Неровен час, разобью такое сокровище, — и тогда уж точно со стыда вспорю себе живот.

Ладно, хватит. Что нам пишут из канцелярии? На конверте — герб королевства: водоворот и защита от огня. Официальное письмо, что бы там ни было.

Я вскрыл конверт.

* * *

«Высокочтимый господин Торюмон! Его высочество Чятан Тёай, принц-регент королевства Рюкю, со всем уважением приглашает вас присутствовать при казни злоумышленника Сая Ханэдзи, с позором отставленного от должности первого министра ввиду его ужасающих преступлений.

От имени принца-регента, его личный секретарь Симудзи Гусикума».

* * *

Я перечитал письмо дважды. Трижды. И снова, снова.

Коротенькое письмо, фактически записку. Там и читать-то было нечего, но взгляд скользил по иероглифам от начала к концу, и опять к началу, не в силах оторваться от написанного секретарём. Меня приглашают присутствовать при казни. Отказ не примут. Меня приглашают…

Казнь.

Это не укладывалось в уме.

Вся моя прошлая жизнь отрицала понятие казни. Ссылка на Остров Девяти Смертей, — в какой-то степени отсроченная казнь! — это я понимал и принимал. Но сама идея того, что один человек может на глазах у собравшихся отрубить голову другому человеку, или пронзить его копьём, или сварить живьём в кипящем масле, не опасаясь неизбежного фуккацу…

Надо идти. Отказ не примут.

Мои руки дрожали. Хорошо, что я успел спрятать драгоценные чашки обратно в коробку. Разбил бы, точно говорю.

2 «Как же так, господин Торюмон?»

Двор был посыпан белым песком.

Это был не внешний двор замка Сюри, куда вело четверо ворот, и не внутренний, где ворот было вдвое больше. На территории внутреннего двора размещался главный дворец Сэйден, а также правительственные здания, и значит, там было неподходящее место для площадки для казней.

На площадку меня провели окольными путями: сперва по серой каменной лестнице из выветренных плит, где по бокам высились могучие стены укреплений, затем в двухэтажное деревянное здание, сверху донизу выкрашенное в темно-красный цвет, с окнами, забранными прочными решётками, и лишь потом уже — в укромный дворик, какой я упомянул вначале.

С одной стороны этого белоснежного квадрата, похожего на окно в настоящую зиму, находился выход из красного здания. По правую и левую руку на низких, покрытых коврами помостах лежали подушки для зрителей. Справа они уже были заняты десятком высокопоставленных, судя по нарядам, особ. Там же, впереди всех, на складном табурете, как полководец перед битвой, сидел принц-регент Чятан Тёай, — я помнил его по банкету.

Слева лежали две подушки. На одной сидел дзайбан, господин Уваи. Вторая подушка пустовала.

— Вам туда, господин, — шепнул сопровождавший меня чиновник.

Поклонившись регенту, я проследовал, куда сказано. Сев рядом с дзайбаном, я задумался над тем, почему нам двоим выделили отдельный помост, и пришёл к выводу, что мы представляем сёгуна и князя Сацума, чьим вассалом является король Рюкю, и сидеть отдельно от местных властей, — скорее честь, чем пренебрежение.

А может, регент и его гости хотели полюбоваться не только казнью, но и «журавлями» Чистой Земли, чьими стараниями пришёл к смерти и позору первый министр Сансикан.

Когда я сел, слуги вынесли из здания тростниковую циновку и расстелили её в центре двора. Вслед за слугами появился палач, — рябой, голый по пояс детина. На плече он нёс длинный и широкий меч с закруглённым концом. Палач встал на колени, отвесил нижайший поклон сперва зрителям правой стороны, затем нам с дзайбаном, — и, поднявшись, замер подле циновки.

Слуги к тому времени удалились.

Принц-регент сделал вялый жест рукой. Где-то забили барабаны: глубокий, низкий звук наполнил двор, заставил сердце биться чаще. Из здания в сопровождении суровой стражи потянулись смертники: первым шёл, точнее, висел на руках сопровождающих его силачей Сай Ханэдзи. За ним плелись Уруга, второй телохранитель и тощий Генсей. Последнего было трудно узнать — нижняя часть лица Генсея представляла собой сложное сооружение из бинтов и бамбуковых реечек.

Похоже, в тюрьме над ним трудились не только палачи и дознаватели, но и лекари.

Генсей ожёг меня взглядом. Будь взгляды способны убивать, я бы уже переместился в тело Генсея, и даже пожаловаться не смог бы, по причине сломанной челюсти.

Стража бросила смертников на колени за три шага до циновки. Несчастные были одеты в богатые наряды, памятные мне по рассвету в бамбуковой роще,