Академия ядов - Елена Станиславская

Мару фыркнул, а Тьяна на всякий случай отрицательно покачала головой.

– А что в руках? Не зажигательная смесь? – тонко улыбнулась госпожа Медович. – Мне стоит волноваться за выставку?

– Нет. Мы зашли навестить подругу Тьяны и скоро уйдем.

– Власту Шоршах? Я была поражена, когда увидела в «комнате дарований» в собственном доме твой портрет. – Осслава с интересом вгляделась в лицо Тьяны, словно пытаясь уловить новые черты. – Шоршах весьма талантлива. А еще в ней чувствуется эдакий надлом. Боль истинного творца. Если ее психика выдержит, твою подругу ждет блестящее будущее.

Тьяна нахмурилась. В той Власте, которую она знала, не было ни надлома, ни боли. Или, как далекий от мира художников человек, Тьяна просто не замечала этого?

Стоило признать, ее взгляд на подругу был несколько высокомерным. Тьяна думала, что видит Власту насквозь, и не сомневалась: та решила стать художницей только потому, что сама напоминала белый лист. Уничтожая пустоту на холсте, подруга заполняла саму себя. Она не любила учебу, не принимала ни в чем деятельного участия и, несмотря на тягу к искусству, не пыталась попасть на какую-либо выставку со своими картинами. Власта мечтала об известности и изредка жаловалась, как трудно пробиться начинающей художнице из низов, но никогда ничего не делала. Она была наблюдателем. Не игроком.

А стоило Тьяне покинуть Деву, как в характере Власты случились перемены. Она вдруг оказалась в гуще культурных событий, получила признание, выбралась из тени. Может, Тьянино поступление в Старика вдохновило подругу? Или кое-кто деливший с Властой комнату серьезно недооценивал, а возможно, и подавлял «истинного творца с блестящим будущим»?

Тьяне вспомнилось, как она подговорила подругу на ночной визит в библиотеку – в первый раз идти одной было боязно. Власта поупиралась немного, но пошла. Вдвоем они крались по узким коридорам Девы. Ночью академия казалась еще более чопорной и холодной, напоминая женщину, спящую в чепце и с поджатыми губами. Почтенную даму, у которой точно имелись темные тайны, спрятанные за семью замками. Высокие стрельчатые окна пропускали лунный свет и тени деревьев. Мертвенной тишиной веяло от массивных дубовых дверей, за которыми пустовали учебные залы. На потолочных фресках, тонущих во тьме, больше не угадывались сценки о работе в саду, штопке одежды и молитвах – теперь казалось, что они рассказывают куда более мрачные истории. Потянув засов, Тьяна открыла двустворчатую дверь в библиотеку, и они с Властой проскользнули внутрь. Подруга взяла альбом с анатомическими зарисовками, а Тьяна – трактат о ядовитых растениях. Включив лампу, они подвинули ее на середину, сели друг против друга и пару часов шуршали страницами. Спустя несколько дней Власта написала натюрморт с двумя книгами на библиотечном столе.

Следом Тьяне вспомнилось, как они с подругой трудились в саду академии. Из-за опоздания им не досталось перчаток – пришлось работать без них. Кожу быстро сковал земляной панцирь. Поддавшись порыву, Тьяна поднесла руки к лицу и вдохнула. Почва пахла иначе, чем на юге, но ее аромат все равно напомнил о дедушке. Закончив с прополкой кошачьей травы[33] и любистока[34], Тьяна незаметно для мастерицы-ботанички переместилась к ядовитым растениям. Сегодня их кругу выделили другие грядки, но как было устоять? Склонившись над болиголовом, Тьяна улыбнулась ему, как старому знакомому. «Здравствуй, петрушка мертвецов и морковка покойников», – пробормотала она. Так болиголов называл дедушка. Сзади раздался шорох крадущихся ног. Обернувшись, Тьяна увидела Власту. Подруга застыла и пробормотала: «Ты похожа на художника, когда возишься с растениями». Вскоре она написала первый Тьянин портрет – со спины, на коленях перед болиголовом, с коричнево-черными руками.

Наконец, в голову Тьяне вползло самое нелюбимое воспоминание: как Власта смотрела на нее, забившись в дальний угол кровати, пока волосы летели в раковину. Щелкали ножницы, и пряди, срезанные Тьяной, укладывались на фарфоре темными змейками. Вместо чешуек на них невидимо блестели отпечатки пальцев Велимира. Глаза чесались, но Тьяна не плакала. Обернувшись, она напоролась на Властин взгляд – изучающий, запоминающий, жадный – и прошипела: «Только попробуй это нарисовать».

Голос Осславы выдернул Тьяну из воспоминаний:

– Как тебе выставка? Марувия не спрашиваю, ему никогда ничего не нравится, если я приложила к этому руку.

Тьяна кашлянула в кулак, обвела зал взглядом и произнесла:

– Вы проделали большую работу. – Она старалась, чтобы в голосе не звучало ни подозрения, ни напряжения. – Выставка впечатляет. Если честно, я не разбираюсь в искусстве, но даже мне ясно: тут есть мысль и глубина.

– Спасибо, Тьяна. Я сразу поняла, что у тебя прекрасный вкус. – Осслава мельком взглянула на сына.

– Десять минут прошли, – напомнил Мару. – Нам пора, мама.

– До свидания, – попрощалась Тьяна и, замешкавшись, спросила: – Скажите, я правильно поняла идею выставки? Будущее – в объединении старого и нового. Надо сохранять лучшее, но нельзя отрицать перемены. Это так?

Осслава внимательно посмотрела на нее.

– Все меняется – таков закон жизни. Главный вопрос – как? Старую фабрику можно разрушить, а можно превратить в выставочное пространство.

– Хорошо, что у вас есть деньги и связи для этого.

– В первую очередь у меня есть желание.

Тьяна кивнула и позволила Мару увести себя.

– Тебе действительно нравится выставка? – сухо поинтересовался он.

– Да. А тебе разве нет?

– Не знаю, – ответил Мару и нахмурился. – Возможно, я слишком привык критически относиться ко всему, что связано с Медовичами. А к чему были эти расспросы? О смысле выставки? О видении будущего?

– Просто подумала: если ни о чем не спрашивать, ничего и не узнаешь. А нам надо понять, – Тьяна понизила голос, – в «совете» твоя мать или нет.

– Она тебе нравится, – отметил Медович. – Уверен, ее ответы вселили в тебя надежду. Только не забывай: у кого-то есть талант обманывать, а у кого-то – обманываться, но страдают только вторые.

– Глубочайшая мысль, – фыркнула Тьяна, – как бы не утонуть.

И они зашли во второй зал.

Окна были задрапированы темной тканью с нарисованными луной и звездами. Из углов доносились звуки природы, записанные на пластинки: шум воды и пение птиц, искаженные типичным граммофонным хрипом. Посредине цеха стояли два дома, слившиеся друг с другом, словно срощенные в утробе близнецы. Впрочем, постройки разительно отличались друг от друга.

Дом слева – тяжелый, основательный, срубленный из бревен. Типичное жилище первых оссов-переселенцев, пахнущее смолой и древесиной. Его окна были крошечными, а дверь массивной: то ли приглашала войти, то ли пыталась удержать на пороге.

Справа примостилась низкая полукруглая хижина. Глиняный остов покрывали шкуры и плотные связки камыша. У Тьяны побежали мурашки: вспомнилось поселение в парке, охваченное пламенем.

Власта, судя по всему, ждала посетителей внутри объединенного дома. Войти туда можно было с двух сторон – толкнуть дверь осса или поднять полог мистерианца. Других желающих встретиться с художницей не наблюдалось, лишь пара любителей искусства обсуждала философский подтекст причудливой постройки. Взглянув на Мару, Тьяна шагнула к хижине.

Внутри по