Иной путь хищника - Анатолий

воет, бьёт коленом в пах и отшвыривает его. Логан перекатывается и снова рвётся в бой. Он бьёт старого ублюдка об стену, крошит им бетон, рвёт когтями, дробит лицо. Ромулус пытался блокировать, контратаковать, но Логан не давал и шанса.

Отступал. Шаг, ещё шаг. Движения потеряли изящество. Он уже не пытался играть или дразнить — он выживал. И с каждой полученной травмой его лицо менялось: становилось жёстче, сосредоточеннее. Он как будто бы подходил к какому‑то краю. Но Логан этого не видел. Он вообще ничего не видел — только врага и цель: убить.

КАЙ

Кай вообще не понял, что произошло. Вот он готовится вступить в бой и помогать отцу. А вот уже сам отец прыгает на него. И, конечно же, он не успел среагировать, когда когти вошли в плечо, пробив его насквозь.

Кай заорал не столько от боли, сколько от шока. Он видел глаза отца, смотрящие прямо на него, и не видел в них ничего: пустоту, ни признания, ни мысли, ни человека — только зверя. Отцовские когти зашли в него по самое запястье.

— Папа! — вырвалось у него. — Какого хера ты делаешь? Это же я, Кай!

А тот словно вообще не слышит. Повёл когтями дальше вниз, разрубая его чуть ли не напополам.

«Больно, сука! Как же больно!»

— Остановись! Это я, твой сын!

Но он не слышал — или слышал, но не понимал. Кай это понял не сразу: трудно думать, когда тебя режут на ленты. Но постепенно пазл складывался. Перед тем как вся эта херня случилась, кто‑то пытался ковыряться в его мозгах. Очевидно, что это был сраный дедуля. Похоже, раз с ним не получилось, он решил подключиться к Логану: у того всегда телепатия была слабым местом, и Ромулус уже не раз пользовался этим.

Кай отшатнулся, вырываясь. Рубить на фарш отца желания не было. Но и жить хотелось.

Он пытался держать дистанцию и регенерировал, но Логан не давал передышки. Он снова сблизился — удар в лицо.

«Да блядь! Что ж ты такой твёрдый? А если бы я ци не вкладывал?»

Кай лихорадочно перераспределял потоки энергии ци по всему телу, помогая регенерации, чтобы восстанавливаться быстрее. Но батя давил. От удара в живот тело согнуло пополам. Тут же — вспышка боли. «Я вижу собственные кишки, которые решили проверить местный асфальт на мягкость».

Он падает на спину и начинает лихорадочно кататься, избегая новых ударов, чтобы хоть немного дать времени организму на восстановление. Видит, как кишки вернулись домой, а батя уже запрыгнул сверху — и включается режим отбойного кузнечного молота.

Разум затопило от боли, техники срывались. Всё, что у него получалось, — хоть как‑то защищать череп, иначе бы уже пораскидал мозгами по асфальту. Регенерация работала как бешеная: лицо восстанавливалось, и каждый раз в эти моменты он видел над собой глаза — мёртвые, пустые, звериные.

Собравшись, он вгоняет когти с обеих рук в бёдра Логана и начинает по максимуму превращать их в фарш в надежде дать себе хоть секунду, чтобы придумать хоть какой‑то план. Только Джеймсу, похоже, вообще похер. Он даже не моргнул, схватил за волосы, и, пока Кай тупил, обнажив шею, вогнал когти правой руки прямо через позвоночник.

Вот тут Каю стало по‑настоящему страшно. Он понял, что головешка сейчас отскочит. Чувствовал, как кости поддаются.

Выручил «белый». Он и так весь бой светился по максимуму, гоняя ци по организму, помогая его регенерации. А сейчас вообще аж глаза слепил. Регенерацию словно на другое топливо пересадили: она закипела и забурлила. Мышцы, сухожилия, артерии, вены, кости — всё срасталось сразу же за прошедшими когтями, создавая ощущение, что Логан и не наносил раны.

Кай рычит, как зверь, потому что в этот момент он и есть зверь, которого загнали в угол. Он бьёт обеими руками в грудь Логана, выпуская когти прямо в лёгкие. «Чёрный» вспыхнул, и по когтям вдогонку пошёл импульс ци, сжигая лёгкие отца нахрен.

«Может, хоть так, через боль, дойдёт».

Нет, не дошло. Росомаха хватает его запястье и вырывает из своей груди, тут же вбивая лбом его голову в асфальт — снова и снова. Глаза залило кровью, не видно ничего, а он долбит и долбит.

Кай дёргается, изворачивается, упирается ногой в тело берсерка и, дав небольшой импульс ци в ногу, отшвыривает отца подальше. Оба тут же вскакивают. От одежды остались одни воспоминания. Стоят, смотрят друг на друга, тяжело дыша, и регенерируют.

Кай стоит напряжённо, смотрит на отца. Логан же не видит его, не видит Кая. Он видит Ромулуса — это уже понятно. Кай чувствует через восприятие контур старого ублюдка: он стоит не так уж и далеко, в стороне, в тени, и наблюдает.

«Думай, голова, думай. Шапку куплю».

Они снова сходятся. Логан бросается вперёд. Кай встречает — когти в когти.

«Больно, сука! А если бы не „ци“, чтоб я делал? Он бы мои костяные ножички даже не замечал бы».

Адамант звенел, летели искры. Удар, блок, удар, блок. Они обменивались ударами, а Кай думал, как поставить мозги отца на место. И единственная идея, которая ему пришла в голову, — повторить фокус, как с тем мужичком‑водилой, которому он вынес мозг, убегая от «Руки». Лишь бы не переборщить и не спалить мозги отца насовсем.

Вот опять Логан достал плечо Кая. Тот отмахивается, вспарывает ему горло. Они обмениваются ударами дальше, падая на землю, рыча и разрывая друг друга на части. Вдруг отец просто берёт и вгрызается в его плечо, отрывая кусок мяса. Кай в шоке от такого воет, бьёт коленом в пах. Логан перекатывается и не даёт вообще опомниться сыну: хватает его за голову и начинает бить об стены, ломая бетон и круша кости лица.

Кай отмахивался, бил по болевым точкам, отвечал ударом на удар. С каждой травмой он понимал, что, если не начнёт биться всерьёз, до утра может и не дожить. Но в то же время он понимал, что где‑то там, за этим безумным взглядом, сидит его отец, которого он не мог убить.

А Ромулус стоял в сторонке, скрестив руки