На морозную звезду - М. А. Казнир

– Тогда как насчёт того, о чём он не говорил? – допытывался Форстер. – Непрямые подсказки: может, он использовал какой-то незнакомый тебе фразеологизм или речевой оборот, может, он говорил с акцентом? Может, отдавал предпочтение определённой еде или напитку, специфическим для какого-то региона? Звуки, запахи, что у… Что такое?

Детта вдруг повернулась к нему, сжимая пальцы на фотографии.

– Я совсем забыла об этом… Однажды я услышала, как он разговаривал сам с собой в своём кабинете.

– Что он сказал? – Форстер поднялся с места.

– Я не разобрала, он говорил на другом языке.

Он сделал резкий вдох.

– Прошу, скажи мне, что ты поняла, что это был за язык.

Улыбка Детты успокоила его взвинченные нервы. Вот он, последний ключ к разгадке тайны, над которой он бился долгие годы. Награда за эту разгадку обещала быть более щедрой, чем он мог себе представить.

– Это был валлийский[86], – ответила она. – Я запомнила, потому что это был единственный раз, когда он говорил на другом языке. Тогда я подумала, что, возможно, это его родной язык.

Надежда Форстера затрепетала подобно крылышкам мотылька.

– Когда потеплеет и я буду знать, что снегопада в ближайшее время не предвидится, я поеду в Уэльс. Обыщу всю страну, если понадобится.

– Ты можешь отправиться и раньше, если хочешь, – предложила Детта.

– Нет, – Форстер сократил расстояние между ними и обнял её. – Мне так же, как и тебе, не терпится найти его, но твоя безопасность для меня важнее всего. К тому же я не хочу находиться вдали от тебя, пока ты здесь.

Рано утром, когда солнце ещё не поднялось над горизонтом, Форстер поставил тесто в духовку, чтобы к обеду у них был свежий хлеб, а затем собрал поднос с завтраком и отнёс в постель. Превосходный кофе дополняли навевавшие воспоминания о миссис Фишер крепы, приготовленные по её рецепту: с тёртой лимонной цедрой и сахарной пудрой, что легко, мерцая, рассыпалась в воздухе.

За сладким завтраком пара делилась друг с другом историями – о приключениях Форстера в Париже, об объявлении Марвина и Роуз и воспоминаниях Детты о возвращении с труппой театра в Англию, после которого события приняли столь мрачный оборот.

Глава 57

Детта

1913

После того как на моих глазах Ротбарт убил лебедя, мне словно бы открылось чёрное, поглощающее окружающий свет сердце театра. Мне открылась жестокость, что пряталась за плотным бархатным занавесом, угрожающе нависавшим над сценой. Я увлеклась Парижем. Даже слишком увлеклась: его блеском и шиком, чарами, наложенными на меня обожанием Жака. Увлеклась настолько, что стала терять себя, и чем дальше, тем больше. По возвращении в Йорк в моих воспоминаниях всё чаще стала появляться Пенелопа, её образ был ярче света любых прожекторов. После исчезновения Ады и нашего внезапного отъезда я больше не могла закрыть глаза на подозрения – я сомневалась, что в день нашей неожиданной встречи Пенелопа ушла из театра по собственной воле. Я боялась, что обречена разделить её участь, но Ротбарт никогда бы не позволил мне покинуть его сцену: я побила рекорд по количеству исполненных фуэте, и оттого его амбиции превратились в оголодавшее чудовище, насытить которое было не в моих силах.

В то Рождество я исполняла партию Феи Драже из «Щелкунчика» Чайковского при полном аншлаге, и во время спектакля с потолка сыпались ярко завёрнутые конфеты – каждая как самоцвет в сахаре, сказочно-сладкий на вкус. Это были и изумрудные ёлочки из пралине, что таяли на языке, пока воздушные гимнасты кружились под потолком в «Вальсе снежинок»; и аметистовый марципан, возвращавший безоблачные детские воспоминания о кануне Рождества, игрушках и ждущем под ёлкой волшебстве; и шоколад в золотых обёртках, самый нежный и сливочный, какой только можно представить, что вызвал приступы безотчётного восторга со стороны некоторых зрителей; и леденцы на палочке, разноцветные драже, имбирные сердечки в глазури и карамельные трости.

Действие чар этого сладкого Рождества в театре обещало длиться вечно.

Только я не разделяла всеобщего восхищения.

Исполняя танец Феи Драже, я мечтала взлететь на своих полупрозрачных фиолетовых крыльях, пролететь над серыми витиеватыми улицами Йорка и устремиться дальше, в края, где завывали сильные ветра, а на губах оседал привкус морской соли. После нашего возвращения из Парижа я превратилась в более бледную и хрупкую версию себя. Перед выходом на сцену наша новая солистка, Айви, что совсем недавно покинула ряды кордебалета, цокнула языком и принялась спасать мой удручающий вид макияжем: выделила глаза, губы, добавила румян на щёки. Она сделала всё, чтобы краски на моём лице стали такими же броскими, как мой сценический костюм.

Удерживать на лице маску становилось всё тяжелее. Дэйзи покинула театр вскоре после прибытия в Англию, не в силах и дальше избегать правды: одну за другой нас настигал злой рок. Мы знали его в лицо, могли назвать его по имени, но никто не смел заговорить об этом вслух.

Всё закончилось в канун Рождества. Когда все дети ждали рождественского Деда, прижав носы к заиндевевшим окнам, а семьи готовились собраться на праздничный ужин после дневного спектакля. Когда магия приобрела новые краски – более мрачные и тёмные, чем прежде. Когда всеобщее весёлое настроение пузырилось смехом и радостью, а артисты труппы будто бы забыли о своих пропавших без вести коллегах. Как и я, всего несколько недель назад. А сейчас такая «забывчивость» вызывала у меня чувство вины.

Танец Феи Драже казался лёгким и грациозным, однако быстрый темп выполнения изящных па и мелких шагов требовал много сил. За моей спиной загорались рождественские ели в изумрудном лесу, одна за другой. Их пушистые ветви усыпали блуждающие огоньки, которые вдруг поднялись в воздух, пока я кружилась в танце под хрустальный перезвон мелодии, всё быстрее и быстрее. Они взмыли под самый потолок и сложились в мерцающий силуэт Принца-Щелкунчика. Его очертания сияли над головами зрителей до самой кульминации балета, пока не раздался треск, будто театр раскололся надвое, и вниз по спирали полетели сотни крошечных солдатиков-щелкунчиков – сувенир, который можно было забрать домой. Поразительное волшебство, которое больше не трогало струн моей души и не имело на меня влияния. Я протянула руку и поймала одного из последних солдатиков. Его крошечное лицо было подозрительно похоже на лицо Людвига, подарившего мне первый поцелуй сразу перед тем, как исчезнуть. Жестокая ирония. Словно мне в спину вонзили острый кинжал и провернули. Я больше не могла