Сезон штормов - Теа (Тея) Гуанзон

Теперь она оказалась совсем сбита с толку. Безнадежно.

– Делиться чем?

Он нахмурился.

– Ты правда не понимаешь?

– Я же не умею читать твои мысли! – раздраженно воскликнула она.

Аларик вновь наклонился к ней, близко-близко. Таласин сердито смотрела на мужа снизу вверх. И если бы он попытался поцеловать ее снова, сейчас, после того как расстроил, она бы просто лягнула в пах.

Но он не стал ее целовать. Ну, по крайней мере, в губы.

Он впился прямо в шею.

– Не желаю делиться, – повторил он, покусывая чувствительное местечко под ее нижней челюстью. – Ни с Мантесом и ни с кем другим. – Пальцы сжимали ее талию, поглаживая обнаженную кожу на пояснице. – Мне плевать, что скажет ваш двор. Плевать, что у вас принято заводить фаворитов. Ты клялась мне.

– Это… – Ей было трудновато подбирать слова. С его рукой на спине, с резкими касаниями губ и зубов, с предательски подгибающимися коленками… – Это все потому, что я танцевала с…

Он наклонил голову, чтобы удобнее было осыпать ее шею яростными жгучими поцелуями. Золоченый рог оленьей маски приятно холодил уголок ее рта.

– Сомневаюсь, что у твоих поклонников были на уме только танцы.

Несправедливость обвинения – более, чем что-либо другое! – придала ей наконец сил, чтобы оттолкнуть мужа.

– Если и так, то это их проблема, а не моя! На меня-то ты за что злишься?

Аларик отступил.

– Я не злюсь на тебя…

– Ой, не морочь мне…

– Я ревную, Таласин, – рявкнул он.

– Значит, ты идиот! – Она топнула ногой, потому что муж ее все-таки довел. – Разве мы не обещали друг другу на Белиане, что между нами не будет бесчестья? Почему мое слово ничего для тебя не значит?

Она резко замолчала – словно крюк воткнули в живот. Ее слово действительно ничего не значило. Только не в том смысле, в каком думал он.

«Я подниму армии на твою защиту. Я встану бок о бок с тобой против твоих врагов».

Таласин клялась в этом на свадьбе и на своей коронации. Клялась, зная, что этому не бывать.

Аларик сглотнул, напрягшись. И целую вечность спустя выдавил:

– Прости.

«И ты прости, – подумала Таласин. – За все, что должно случиться».

И потому, что она не хотела просить прощения, потому что чувствовала себя жалкой, подлой, эгоистичной, потому что ее долг был предельно ясен, а Аларик все запутал, и Таласин не знала, сумеет ли и вправду спасти его, но нашла прибежище в тлеющем пламени гнева, надеясь, что этот огонь разожжет и его злость, рассчитывая на новый бой, потому что этот язык был понятней.

– Да уж, тебе следует извиниться, – фыркнула она. – Вот честно, те, другие, мужчины не были бы такой занозой в…

Губы его накрыли ее рот, затыкая, прежде чем она это осознала. Целовал он, точно наказывал, властно, почти отчаянно. И не успела она решить, ответить ли на поцелуй или все-таки пнуть мужа, он отстранился, играя желваками.

– Только посмей еще раз заговорить о других мужчинах…

– Ты первый начал, Аларик!

Она выкрикнула это прямо ему в лицо, приподнявшись на цыпочки, и…

…и следующая серия поцелуев последовала незамедлительно. Поцелуев стремительных, жестоких, чем-то и впрямь похожих на войну. Они целовались и кусались, и маски их с лязгом сталкивались, а потом оба застыли, тяжело дыша в рот друг другу. Металл снова врезался в кожу Таласин. Она вывернулась из объятий мужа, чтобы сорвать маску, но Аларик, воспользовавшись паузой, подтолкнул Таласин назад, потянув в зону отдыха вестибюля, и она шлепнулась в золоченый шезлонг, откинувшись на мягкую плюшевую спинку.

Лесным богом, сверкая золотыми рогами, Аларик рухнул перед ней на колени, подхватил левую ногу жены и, быстро чмокнув между ремешков туфли, водрузил щиколотку на свое широкое плечо. А потом, осыпая лихорадочными поцелуями обнаженную голень, подсунул ладонь под правую ягодицу Таласин, притягивая жену к себе, к своему жадному рту.

Когда он поднялся выше колена, Таласин уже дрожала всем телом, а ее нижнее белье промокло насквозь. Когда перешел к внутренней стороне бедра, она вскрикнула, и, боги, какая же это была изысканная пытка, когда он с наслаждением припадал к ее коже, оставляя синяки. Боль и наслаждение смешались в пьянящий коктейль, в котором таяло все остальное. Она нуждалась в разрядке, нуждалась так сильно, что чувствовала себя словно в Великой Степи в разгар лета, когда все готова отдать за глоток воды, который утолит раздирающую горло жажду. Таласин закрыла глаза, и в темноте за веками, под несущуюся из зала музыку, вспыхнуло солнце Сардовии.

Когда оркестр плавно перешел к тавиндалену, танцу стремительному, как ртуть, и легкому, как воздух, пальцы мужа поддели края ее нижнего белья и потянули так яростно, что просто удивительно, как ткань не порвалась. Таласин качнула бедрами, помогая, что, наверное, выглядело очень комично, однако цели своей достигла.

Но Аларик был нетерпелив – едва стянув шелковый лоскут с одной ноги, он вернулся туда, где смыкаются бедра, и, не давая Таласин возможности хотя бы смутиться, стремительно приник к ней губами…

…и был огонь, и была музыка, и треск помех, и безбрежные небеса…

Она часто гадала, на что же это похоже, еще с тех пор, как впервые услышала о подобном действе в войсках Союза. Что ж, воображение оказалось безмерно далеко от реальности. Нос его тыкался в чувствительный бугорок, а он все лизал и лизал, сильно, чувственно, и в финале каждого движения губы его сжимались, словно целуя, а при каждом касании волны наслаждения разливались по ее телу. Таласин в исступлении вцепилась в его волосы и принялась тереться о похотливый рот, не понимая, то ли этого слишком много, то ли слишком мало, но не задумываясь об этом, а только подстегивая мужа скулящими «да», «здесь», «медленнее» и «еще».

Муж ее, к счастью, соображал быстро. И, когда он нашел ритм, заставляющий ее трепетать, и с безжалостной решимостью продолжил свое дело, Таласин едва не закричала, выгнув спину и запрокинув голову. И только тогда увидела свое отражение в зеркальном потолке вестибюля: сверкающие изумрудные юбки на фоне бархатных бордовых подушек, губы приоткрыты, темная голова Аларика между ее бедер, и оба они залиты золотым сиянием. Маски, бабочка и олень усиливали иллюзию порочного очарования, и она видела и чувствовала себя богиней, которой поклоняются, и покачивала бедрами в такт тавиндалену, наигрываемому оркестром в соседнем зале.

– Нельзя… – выдохнула она, – сюда же… могут… войти…

– И? – Аларик оторвался от нее с неприлично громким чмоканьем, глядя снизу вверх горящими голодными глазами. Золотая полоска на его припухшей нижней губе