Проект «Сфера-80»: Олимпиада - Станислав Миков

спроектировал Олег, должен был выводить графику на экран одновременно с чтением данных с гибкого диска. Процессор, контроллер прямого доступа к памяти и видеосхема начинали рвать системную шину на части, перехватывая управление друг у друга с частотой в два мегагерца.

Эти бешеные переключения логических вентилей создавали колоссальные импульсные броски тока. Питание проседало на доли микросекунды. Микропроцессор ловил эту просадку, воспринимал ее как команду сброса и обнулял регистры.

Люба взяла пинцет. Пальцы, привыкшие держать щупы, тонкий монтажный провод и выводы крошечных конденсаторов, с такой силой вцепились в кусок грубой инструментальной стали, что суставы выступили рельефными буграми. Руки мелко дрожали от усталости и выпитого за день крепкого чая. Она потянулась к блоку питания макета, где выстроился ряд серебристых бочонков — конденсаторов. Они должны были сглаживать эти пульсации. Отдавать накопленный заряд в моменты пикового потребления. На бумаге их емкости хватало с запасом. В реальности они просто не успевали реагировать.

Девушка потянулась пинцетом к выводу одного из конденсаторов, пытаясь подогнуть его для дублирующей шины. Рука дрогнула, и фаланга указательного пальца задела раскаленный алюминиевый радиатор стабилизатора.

Раздался короткий шип.

Люба отдернула руку и прижала обожженный палец к губам, зажмурившись до цветных кругов. Физическая боль стала последней каплей. Проект буксовал. Морозов доверил ей аппаратную часть этой невероятно сложной машины, поручил заставить капризный процессор стабильно работать на отечественной элементной базе. А она не могла обеспечить ему даже чистое питание. Громов не мог отлаживать код. Олег не мог настраивать тайминги.

Отодвинув табуретку, Люба резко поднялась. Ей не хватало воздуха.

* * *

Коридор второго этажа встретил прохладной, гулкой тишиной и запахом мастики. Здесь не гудели трансформаторы. Здесь было только эхо шагов и тусклый свет дежурных ламп в решетчатых плафонах.

Она дошла до умывальника в нише возле лестничного пролета. С силой крутанула фаянсовый вентиль. Ледяная, ржавая в первые секунды вода ударила в раковину. Люба подставила обожженный палец под струю. Кожу заломило от холода, пульсирующая боль начала неохотно отступать, оставляя после себя ноющее жжение и красный волдырь.

Девушка оперлась здоровой рукой о влажный кафель стены. Закрыла глаза. Хотелось просто уйти домой. Забраться под колючее шерстяное одеяло и не видеть больше этих проклятых алюминиевых бочонков, не высчитывать микрофарады, не чувствовать свою профессиональную несостоятельность.

Сзади послышались тихие шаги. Скрипнула подошва ботинка по линолеуму.

— Сильно прижгла?

Люба вздрогнула и обернулась. В полутора метрах стоял Евгений Громов. Программист переминался с ноги на ногу. В руках дымились две толстостенные фаянсовые кружки.

Он не ухмылялся. Привычное снисходительное превосходство программиста испарилось. Громов выглядел предельно вымотанным: под глазами залегли глубокие тени, воротник рубашки расстегнут, на щеке пятно от копировальной бумаги.

— Жить буду, — хрипло ответила Люба. Она торопливо закрыла кран и стряхнула воду с руки, стараясь спрятать палец в карман халата. — Я сейчас вернусь. Попробую удвоить сечение земляной шины. Может, сопротивление дорожек дает эту просадку.

Громов молча шагнул вперед и протянул ей одну кружку.

Темная, мутная жидкость источала запах пережженного цикория и сгущенного молока. Растворимый кофе из ночного буфета на первом этаже. Редкостная гадость, которая спасала их отдел в моменты самых тяжелых авралов.

— Держи. Он сладкий.

Люба неуверенно взяла кружку. Горячий фаянс обжигал ладонь, но это было приятное, успокаивающее тепло.

Программист прислонился плечом к крашеной стене. Отпил из кружки, поморщился.

— Не надо удваивать шину, Люб. Дело не в сечении. Я же вижу осциллограммы.

— Тогда в чем? — в ее голосе прорвалась сдерживаемая обида. — Конденсаторы проверены поштучно на мосте переменного тока. Емкость в норме. Блок питания выдает свои пять ампер. А процессор валится при первом же обращении к диску. Я не понимаю, Жень. Я просто не понимаю, чего этому куску кремния не хватает.

Громов посмотрел в свою кружку, словно пытаясь найти ответ в мутной кофейной гуще.

— Знаешь, я раньше думал, что мы, программисты — это боги, — тихо произнес он. Голос звучал непривычно серьезно. Эхо коридора подхватило его слова. — Я пишу код. Я строю идеальные миры из операторов и переменных. Там все подчиняется строгой математической логике. Ноль это ноль. Единица это единица.

Он поднял взгляд на Любу.

— А теперь я сижу за этим макетом и вижу, как мой идеальный, вылизанный до байта код МикроДОС рассыпается в труху. Просто потому, что реальный мир не состоит из чистых нулей и единиц. Он состоит из помех. Из наводок. Из дерьмового питания. Мой код — это просто мертвые буквы на перфокарте, если твои электроны не бегут в правильном направлении.

Люба крепче сжала кружку. Услышать такое признание от Громова, вечно задиравшего нос перед «железячниками», было сродни капитуляции, в которой читалась странная, взрослая солидарность.

— Мы с Лешей можем придумать какую угодно архитектуру, Люба, — продолжил Евгений. — Но физику этого мира вытягиваешь ты. Я не могу помочь тебе с паяльником. Я сожгу плату к чертям собачьим. Но я могу подождать. Сколько нужно. И никто тебя не гонит.

Девушка сделала глоток. Кофе был обжигающе горячим и приторно сладким. Вкус жженого сахара осел на языке.

— Спасибо, Жень.

Она посмотрела на свой обожженный палец. Волдырь надулся, но боль стала терпимой.

— Пошли, — Люба решительно выпрямилась. — У нас там операционная система без питания сидит. Надо кормить.

* * *

Когда они вернулись в лабораторию, у рабочего стола Любы стоял сутулый силуэт в сером, застиранном до белизны халате.

Петр Иванович, один из самых возрастных инженеров бывшего КБ-2. «Аналоговик», получавший медали за разработку измерительных комплексов еще в шестидесятых. После принудительного слияния отделов эти ветераны держались особняком, мрачно наблюдая за возней молодежи с цифровыми микросхемами. Они презирали логику нулей и единиц, считая ее вульгарным упрощением сложного, непрерывного волнового мира.

Сейчас старик молча стоял над макетом «Сферы-82». Его руки, покрытые пигментными пятнами и шрамами от кислот, были заложены за спину. Он внимательно смотрел на экран осциллографа, где продолжала биться в агонии рваная линия пульсаций.

Громов напрягся, готовый отразить очередную едкую реплику про «цифровые игрушки, которые виснут от чиха». Он сделал шаг вперед, заслоняя Любу.

Но Петр Иванович не смеялся. Он наклонился ближе к прибору, поправил на переносице роговые очки с толстыми линзами.

— Дрянная картинка, — констатировал ветеран глухим, надтреснутым басом. — Фронты звенят так, что у меня зубные коронки ноют. Частота переключений какая?

— Два мегагерца, — настороженно ответила Люба, подходя к столу. — Шина работает на пределе. Мы пытаемся сгладить питание. Навесили в параллель восемь конденсаторов К50−6 по тысяче микрофарад каждый. Суммарная емкость огромная. Но они не справляются.

Петр Иванович медленно повернул голову. Посмотрел