Проект «Сфера-80»: Олимпиада - Станислав Миков

Но как объяснить человеку восьмидесятого года концепцию переноса сознания, не оказавшись в смирительной рубашке Института Сербского? Морозов мысленно перебрал скудный арсенал доступных культурных кодов этой эпохи. Терминатора еще не сняли. Киберпанк даже не родился. Оставалась только классическая, добротная научная фантастика, которую оба они так любили. Литература здесь была не просто развлечением — она была единственным легальным эзоповым языком, на котором можно было обсуждать невозможное.

Алексей сунул озябшие руки в карманы пальто. Выдохнул облачко белого пара.

Не ответил сразу, подбирая слова.

— Как сказать… — голос Морозова прозвучал ровно, почти обыденно, сливаясь с шумом ветра. — Помнишь Шекли, «Обмен разумов»? Я как Марвин, только прыгнул не в пространстве, а во времени. Моё тело осталось в моем времени, а сюда «перекачали» только сознание. Всю базу данных. Весь опыт. Всю архитектуру.

Программист замер. Сигарета в его пальцах почти истлела, подбираясь к фильтру.

— Я знаю, как работает шина, потому что в моем времени этот стандарт давно стал музейным экспонатом, — Морозов говорил медленно, взвешивая каждое слово. Он чувствовал колоссальное, физическое облегчение от того, что снимает с себя этот свинцовый панцирь лжи. — Я знаю английский, потому что вел переговоры с заводами на другом континенте. Я не боюсь Волкова, потому что его мир, вся эта монументальная номенклатурная глыба, в моей памяти уже давно рассыпалась в труху.

Громов моргнул. Отступил на полшага назад.

— Ты… из будущего, — это прозвучало не как вопрос, а как попытка прочитать системную ошибку на экране.

— Да.

— И что ты здесь делаешь? Предотвращаешь ядерную войну? — в голосе Евгения прорезался нервный, защитный сарказм. — Почему ты возишься с паршивыми герконами и воруешь клей, если ты знаешь всё? Собери лазер. Изобрети антигравитацию.

Морозов горько усмехнулся.

— Брэдбери. «И грянул гром», помнишь? Раздавишь бабочку в прошлом — изменишь весь ход истории. Я здесь хожу по минному полю, Женя. Прямо сейчас я создаю будущее для этого мира, но шаг за шагом уничтожаю своё собственное. То, в котором родился. Я не могу просто пойти к министру и выдать чертежи микропроцессоров. Система меня сожрет, она не переварит такой скачок. Поэтому я вынужден играть в партийные игры, клеить латунные шильдики и прятать прорывы под видом школьных кружков. Я меняю мир осторожно. Чтобы не раздавить бабочку.

Громов молчал. Пепел с его сигареты обломился и упал на мокрый асфальт, растворившись в грязной луже.

Они стояли друг напротив друга посреди спящего, замерзшего города. Два инженера. Две эпохи, замкнутые в одном узком переулке.

Евгений наконец отмер. Он бросил окурок под ноги и тщательно, с излишней силой растер его подошвой ботинка. Поднял воротник куртки, пряча подбородок от ветра.

— Знаешь, Леша, — Громов криво усмехнулся, пытаясь сохранить привычную иронию. — Как советский гражданин, воспитанный на принципах материализма, я обязан прямо сейчас сдать тебя в психдиспансер. Это полная, клиническая шизофрения. Бред величия, осложненный переутомлением.

Он посмотрел Морозову прямо в глаза.

— Я всё равно в это не верю. Мозг просто отказывается это принимать, — Громов нервно усмехнулся и потер лицо ладонями. — Эта гипотеза слишком хорошо описывала все факты, без противоречий связывая все входные переменные. Поэтому мне, как в каком-то смысле ученому, придется ее придерживаться. Гипотеза принята к эксплуатации, Алексей Николаевич.

Морозов с облегчением выдохнул. Он больше не чувствовал себя призраком в чужом механизме. У него появился первый, настоящий свидетель его существования.

Евгений похлопал по карманам в поисках новой сигареты, но пачка оказалась пуста. Он смял картонку и сунул обратно.

— Не могу не задать этот вопрос, — программист замялся, его взгляд скользнул по темным окнам хрущевок. В голосе сквозило почти детское любопытство, пробившееся сквозь цинизм столичного интеллектуала. — А как там… в будущем? Легче? Компьютеры за нас всё решают?

Алексей посмотрел на тусклый свет фонаря, рассеивающийся в мелкой мороси. Вспомнил стеклянные фасады бизнес-центров, бесконечные зум-коллы, выгорание, дедлайны, одиночество в толпе и нейросети, способные написать любой код за секунду, обесценив труд тысяч таких, как Громов.

— Человек ко всему привыкает, Женя, — Морозов криво улыбнулся. — В моем времени у каждого в кармане лежит компьютер в тысячи раз мощнее тех стоек, что стоят у нас в машзале. Любую информацию можно найти за долю секунды. Машины даже научились сами писать код. Но знаешь… люди от этого не стали счастливее, скорее — более одинокими. Нельзя сказать, что там проще или сложнее, но иначе. Много информационного шума, за которым легко потерять суть. Поэтому мы и собираем нашу «Сферу». Чтобы здесь хоть что-то сделать правильно, пока технологии остаются просто инструментом.

Громов кивнул. Он протянул руку. Движение было резким, угловатым, но абсолютно искренним.

Алексей крепко пожал холодную ладонь программиста.

— Пошли по домам, пришелец, — проворчал Громов, разворачиваясь в сторону остановки. — Скоро торжественное награждение, будем лично вручать победителям эти пять эмалированных гробов. Если бабочку не раздавили, конечно.

Они зашагали прочь по мокрому асфальту. Ветер усилился, швыряя в спины ледяную крупу, но Алексей почти не замечал холода.

Глава 30

Блок питания

Сизый дым слоился в тусклом свете люминесцентных ламп. Вентиляторы на подоконниках давно не справлялись. Лаборатория КБ-3 пропиталась густым запахом горячего флюса и плавящегося припоя, который намертво въедался в халаты.

Люба Ветрова сидела неподвижно. Плечи напряглись так, что сводило шею. На антистатическом коврике лежал распластанный макет «Сферы-82» — настоящий вычислительный монстр, бесконечно далекий от изящных плат на простой логике из первых серий. Сердце системы — массивный керамический корпус микропроцессора К580 с позолоченными выводами — терялось в чудовищном хаосе тончайших фторопластовых проводов МГТФ. Розовые жилы сплетались в жгуты, образуя над текстолитом подобие кровеносной системы, перепаянной десятки раз.

Над массивными алюминиевыми радиаторами стабилизаторов напряжения дрожало марево горячего воздуха. Схема жрала ток с пугающей жадностью.

Справа от макета тускло светился экран С1–65. Зеленый луч бежал по сетке кинескопа, вычерчивая график пульсаций питания. По правилам радиотехники, по ГОСТам и по всем законам физики эта линия должна была быть прямой. Идеально ровной струной в пять вольт.

Люба щелкнула тумблером питания дисковода ИЗОТ. Тяжелый шаговый двигатель дернулся, позиционируя головку. В ту же секунду прямая зеленая линия на экране взорвалась. Она превратилась в рваную, дикую «пилу» с огромными амплитудными выбросами.

На экране контрольной «Юности» мигнул и погас курсор. Динамик издал жалобный писк. Сброс. Система ушла в самопроизвольную перезагрузку.

Опять.

Люба стиснула зубы. Она прекрасно понимала физику процесса. Громов написал новый модуль обмена для МикроДОС. Теперь видеоконтроллер, который с таким трудом