Проект «Сфера-80»: Олимпиада - Станислав Миков

— Дима Кориков, — вслух произнес программист, выводя буквы синей шариковой ручкой. — Город Свердловск. Первое место.

Он вписал еще четыре фамилии, выбранные ими за последние дни. Елена Савельева из Новосибирска. Костя Макаров из Каменск-Уральского. Игорь Зотов из Ленинграда. Михаил Смирнов из Киева. Трое школьников и двое студентов. Пять человек, которые доказали свое право получить железо. Пять «Сфер-80М» скоро отправятся в свои новые дома.

Евгений поставил размашистую подпись внизу бланка, но не спешил заканчивать работу. Он придвинул к себе стопку чистых листов бумаги, аккуратно разложив перед собой черновики наградных адресов, и принялся методично заполнять пустые графы.

— Оформляешь официальные протоколы для министерства? — поинтересовался Морозов.

— Готовлю личные напутствия от нашего отдела, — спокойно отозвался программист. — Обычные человеческие слова для тех ребят, кто прошел наш фильтр. То, что мы вложим в коробки вместе с призовыми компьютерами.

Дописав последнюю строчку, он выдохнул и бросил ручку на стол.

— Всё. Мы сделали это, Леша.

* * *

Вечерний Владимир встретил их колючим, пронизывающим до костей холодом.

Они вышли за проходную НИИ, когда город уже погрузился в плотные ноябрьские сумерки. Желтые конусы света от уличных фонарей с трудом пробивали стылую морось. Мокрый асфальт блестел, отражая редкие огни проезжающих «Жигулей» и пустых троллейбусов. Опавшая листва, схваченная первыми заморозками, хрустела под подошвами ботинок как битое стекло.

Морозов поднял воротник драпового пальто. Физическая усталость навалилась разом, стоило только покинуть пределы института. Шаги отдавались гулом в пустых дворах.

Город вокруг казался неповоротливым и сонным. Мимо прогромыхал полупустой ЛиАЗ, обдав их запахом горелой солярки и нагретой резины. В свете его фар на мгновение проступили контуры одинаковых типовых пятиэтажек. На углу слепо мигала наполовину перегоревшая неоновая вывеска «Гастроном», освещая пустую очередь из железных ящиков для молочных бутылок.

Морозов шел, глубоко засунув руки в карманы тяжелого советского пальто, и кожей ощущал чудовищную инерцию этого мира. Здесь всё было массивным, основательным, сделанным на века — чугунные ограды, тяжелые деревянные двери подъездов, толстые стекла в витринах. Запах влажного угля из местной котельной смешивался с ароматом прелой листвы и сырой штукатурки. Это был совершенно особый, неповторимый запах позднего советского застоя — запах стабильности, переходящей в оцепенение.

Этот мир не был рассчитан на быстрые перемены. Он сопротивлялся любой попытке сдвинуть его с рельсов, гасил инициативу в вязком болоте ГОСТов, справок и партийных директив. И всё же, сегодня они пробили брешь. Пять призовых машин. Пять искр, которые скоро разлетятся по стране. Алексей чувствовал, как под тяжелым драпом пальто по спине катится холодный пот — не от морозного ветра, а от колоссального нервного перенапряжения последних недель. Он играл в покер с махиной государства, и тишина спящего города давила на барабанные перепонки почти так же сильно, как молчание идущего позади коллеги.

Громов шел рядом. Обычно словоохотливый, склонный к едкому сарказму программист молчал. Он сунул руки глубоко в карманы куртки и смотрел строго под ноги. В этом молчании не было привычной усталости после долгой смены. Оно было тяжелым, натянутым, словно струна перетянутого рояля.

Они свернули в тускло освещенный переулок, сокращая путь к автобусной остановке. Ветер здесь гулял между кирпичными стенами хрущевок, закручивая мелкий мусор.

Громов резко остановился.

Он достал из кармана мятую пачку «Явы». Щелкнула спичка. Язычок пламени на секунду выхватил из темноты его осунувшееся лицо с резкими тенями в запавших глазницах. Евгений глубоко затянулся.

Алексей остановился в двух шагах от него, вдыхая запах влажного бетона и дешевого табака.

— Кто ты такой, Леша? — глухо спросил Громов.

Морозов промолчал. Этот разговор зрел давно. Он назревал давно, копился в мелочах, оговорках, странностях, которые нельзя было вечно списывать на чудаковатость или гениальность.

— Ведущий инженер КБ номер три, — спокойно ответил Алексей.

Громов выпустил струю дыма. Ветер тут же разорвал ее в клочья.

— Брось, — программист стряхнул пепел резким движением пальца. — Я системщик. Моя работа — искать сбои в коде. А ты — один сплошной ходячий системный сбой. Мы знакомы уже четыре года, Леша. Ты появился в КБ четыре года назад, и все эти четыре года ты куда-то постоянно бежишь. Тянешь нас за собой. Я просто не верил самому себе долгое время.

Евгений сделал шаг навстречу. В тусклом свете далекого фонаря его глаза блестели холодной аналитической решимостью.

— Сначала я думал, что ты просто прожектёр. Очередной мечтатель. Потом, когда ты начал выдавать тайминги из головы и видеть узкие места архитектуры без чертежей, я решил, что ты фанатик, гениальный самоучка. Потом у меня даже мелькала мысль, что ты телепат, — Громов невесело усмехнулся. — Ты манипулируешь Волковым и министерскими так, словно читаешь их мысли и заранее знаешь их реакции. Советский инженер так себя не ведет. У нас в подкорке зашит страх перед выговором. У тебя этой прошивки нет.

Он затянулся и выпустил дым.

— А потом была Москва. Твой английский на ВДНХ. Фонетика диктора калифорнийского радио. Я тогда подумал: всё, приплыли, он шпион.

— А теперь я уже и не знаю, что думать, — тихо произнес Евгений. — Помнишь, ты подарил мне на день рождения журналы с повестью Стругацких? «Жук в муравейнике». Там был такой термин — подкидыш. Странник, внедренный в человеческое общество с непонятными целями. Скажи мне честно. Кто ты? Подкидыш?

Морозов долго смотрел на тлеющий огонек сигареты в руке коллеги.

Врать не хотелось. Опровергать факты, придумывая новые легенды про дальних родственников или секретные библиотеки, означало оскорбить интеллект человека, который бок о бок с ним спасал проект от уничтожения. Громов заслужил правду. Но прямая правда в тысяча девятьсот восьмидесятом году звучала как повод для принудительной госпитализации в Институт Сербского.

Значит, нужен компилятор. Язык образов, который поймет человек с богатым научно-фантастическим бэкграундом.

Он дьявольски устал. Устал быть умнее всех, просчитывать на десять ходов вперед и постоянно следить за собственной речью, чтобы не выдать ни словечка из сленга двадцать первого века. Жить с сознанием архитектора будущего в теле советского инженера — это как пытаться запустить современную многозадачную операционную систему на калькуляторе. Процессор перегревается, память трещит по швам от постоянного контроля над каждой мелочью. Каждый день ему приходилось надевать маску лояльного ИТР, кивать на партсобраниях и делать вид, что предел его амбиций — грамота от профкома.

Теперь перед ним стоял Евгений Громов. Обычный инженер, а не чекист или партийный бонза. Тот самый системщик, привыкший декомпилировать «черные ящики» и искать первопричину любого сбоя. Пытаться скормить ему очередную порцию лжи про «тайные западные журналы» было не просто бессмысленно — это было предательством