Проект «Сфера-80»: Олимпиада - Станислав Миков

лаборатории сухо шуршали вскрываемые конверты, а спертый воздух в помещении густо пропах тяжелой, специфической смесью из перегретой пыли, сургуча, старой бумаги и канцелярского клея.

Справа громоздился отвал брака. Письма с просьбами прислать дефицитный транзистор. Жалобы на соседей. Наивные попытки решить алгоритмические задачи путем сложения всех цифр в условии. Этот массив макулатуры рос пугающими темпами.

По центру лежала стопка «Интересно». Нестандартные подходы, хорошая логика, но чудовищная реализация.

А слева, сиротливо прижавшись к массивному металлическому основанию настольной лампы, покоилась папка с грифом «Блестяще».

Эти три стопки были не просто макулатурой. Они представляли собой стихийный, никем не санкционированный срез коллективного бессознательного огромной страны. Почтовые штемпеля на конвертах читались как справочник по географии СССР: промерзший Магадан, пыльный Ташкент, индустриальный Челябинск, крошечные поселки городского типа, чьи названия даже Морозову ни о чем не говорили. В этих конветах, пахнущих махоркой, дешевыми духами и вагонным углем, к ним стекалась чистая человеческая надежда.

Официальная система Госплана годами распределяла ресурсы, строила бетонные коробки вычислительных центров и плодила тонны нормативной документации, но так и не смогла дать людям главного — инструмента для творчества. Тоненький журнал «Радио» с примитивными схемами «Сферы» вдруг пробил эту бюрократическую плотину, высвободив энергию, которую никто не умел измерять.

Морозов смотрел на папку «Блестяще» и ощущал странный трепет. Там, под картонной обложкой, пульсировал нераскрытый потенциал нации. По условиям в олимпиаде участвовали только учащиеся — школьники и студенты. Но на призыв откликнулись и взрослые: инженеры с часовых заводов, механики из автоколонн, обычные рабочие. Их гениальные решения шли «вне конкурса», но рука не поднималась их выбросить. Некоторые письма приходили в самодельных конвертах, склеенных из старых газет, потому что на почте в райцентре не завезли обычные. И от этого кустарного вида исходила такая пронзительная искренность, что у Алексея перехватывало дыхание. Для многих из этих людей отправка письма в их КБ была сродни отправке сигнала в далекий космос. В надежде, что кто-то разумный услышит и ответит.

— Знаешь, Женя, — Морозов задумчиво кивнул на отдельную стопку писем от взрослых, — когда мы будем расширять команду, нужно обязательно этих гениев пригласить к нам. Грех разбрасываться такими талантами.

Евгений Громов сидел напротив, уронив голову на скрещенные руки. Рядом валялся огрызок карандаша со следами зубов на деревянных гранях. Последние четыре часа он непрерывно работал живым компилятором. Мозг Громова прогонял через себя написанные от руки циклы, проверял условия, сдвигал воображаемые регистры.

— У меня стек переполнен, — хрипло сообщил Евгений, не поднимая головы. — Я сейчас начну путать буквы с цифрами. Леша, мы ищем иголку в стоге сена. Мы уже отобрали двадцать отличных решений. Давай просто кинем жребий.

Морозов покачал головой. Он вытянул из стопки очередной конверт. Тонкая бумага, криво наклеенная марка за четыре копейки, расплывшийся фиолетовый штемпель Ленинграда.

— Нам нужны пять абсолютных победителей, Женя. Пять человек, которым не стыдно будет отдать призовые машины. Товарищ Волков ждет парадных портретов гениев из народа.

Алексей подцепил клапан конверта тупым концом пинцета. Бумага с сухим треском поддалась.

Внутри лежал двойной тетрадный лист в клетку. Никаких приветствий. Никаких пространных рассуждений о важности кибернетики в решениях съезда. Только имя в правом верхнем углу: «Игорь Зотов». И плотный, убористый текст, перемежающийся строгими геометрическими фигурами блок-схем.

Задача со звездочкой. Логистика развозки хлеба по райцентру — классическая задача коммивояжера.

Морозов пробежал глазами первые строки и подобрался. Накопленная усталость отошла на второй план. Он вчитался в карандашные строчки, мгновенно проникаясь профессиональным азартом.

— Женя. Поднимайся.

Громов нехотя оторвал лицо от рукава свитера. Прищурился на яркий свет лампы.

— Что там? Очередная сортировка пузырьком?

— Маршрутизация, — коротко ответил Морозов, сдвигая лист через стол.

Программист взял бумагу. Сначала его взгляд скользил по строчкам лениво, с долей профессионального высокомерия. Затем Евгений нахмурился. Он потянулся за карандашом, придвинул к себе чистый лист ватмана и начал выписывать тестовые значения переменных.

В лаборатории стало тихо. Слышалось только шуршание грифеля и гудение блока питания черно-белой «Юности» на соседнем столе.

Громов перестал писать. Он замер, глядя на тетрадный лист так, словно тот нарушал базовые законы физики.

— Этого не может быть, — прошептал программист. — Он не перебирает варианты. Он отсекает тупиковые ветви еще до входа в цикл. Смотри. Вот здесь.

Евгений ткнул острием карандаша в аккуратный ромб условия.

— Он ввел метод ветвей и границ для графа. Мальчишка из Ленинграда, который в жизни не видел ничего сложнее программируемого калькулятора, написал эвристический алгоритм оптимизации. На бумаге. Без возможности отладки.

Евгений смотрел на тетрадный лист так, словно тот вдруг начал светиться в полумраке лаборатории. Как системный программист, он прекрасно понимал физическую цену такого алгоритма. В машинном зале на первом этаже их НИИ стояла огромная, жрущая киловатты энергии и требующая мощных кондиционеров ЕС ЭВМ. Чтобы заставить ее решить подобную задачу маршрутизации, потребовался бы штат из трех математиков, неделя машинного времени и гора перфокарт, которые операторы грузили бы в считыватель потными руками.

А здесь… Мальчишка из Ленинграда выстроил архитектуру решения, не требующую ни киловатт, ни перфолент. Он обошел аппаратные ограничения силой абстрактного мышления и выдал абсолютно чистый результат.

Для Громова это стало очередным ударом по остаткам его былого снобизма. Он, автор МикроДОС и Tiny BASIC, окончательно перестал считать себя небожителем цифрового мира. И теперь этот карандашный чертеж снова кричал ему в лицо: железо вторично. Алгоритм, чистая логика — вот истинный бог кибернетики. Громов провел ладонью по лицу, лишний раз осознав, что их Олимпиада — это настоящая спасательная экспедиция.

Липатов поправил очки. Его взгляд скользнул по карандашным ромбам и прямоугольникам. Конструктор, привыкший мыслить категориями физических величин — сопротивлением материалов, миллиметрами, граммами эмали на шильдике — вдруг увидел перед собой чистую логику, способную менять материальный мир. Бумажный код управлял виртуальным металлом бережнее и точнее, чем опытный фрезеровщик.

— Невероятно, — глухо произнес Липатов. — Ум. Просто чистый ум.

Морозов молча кивнул. Он смотрел на этот тетрадный лист и видел не просто алгоритм. Он видел социальный лифт. Тот самый механизм, ради которого они терпели унижения от партийных кураторов, воровали военный герметик и ночевали в холодной лаборатории. Система работала. Страна, лишенная массового доступа к вычислительной технике, выдала из своих недр интеллектуальный концентрат немыслимой плотности.

В тихой лаборатории было слышно лишь ровное гудение работающей аппаратуры. Морозов удовлетворенно кивнул, прекрасно понимая, что этот ленинградский парень абсолютно заслуженно получит первую собранную ими машину. За окном шумел холодный ноябрь тысяча девятьсот восьмидесятого года, а на столе готовился список победителей.

Громов решительно придвинул к себе казенный бланк с гербовой печатью.