Вера стада - Джеймс С. А. Кори

говорится не о том, как создавать новые вирусы, а о том, как сделать неуничтожимым организм-субстрат. Как захватить тело и превратить в солдата, чей организм будет сильнее, крепче и эффективнее изначального. И эта идея, а может, набор идей или методов передается от вида к виду. Карриксам кажется, что враг меняется, принимая форму разных видов-клиентов. Они считают его отдельной сущностью. А он не таков, он не обладает личностью, не обладает самосознанием. Ни своей воли, ни своего «я», помимо тех, что он вбирает из присвоенных тел. Ни цели, ни сознания.

– Ладно, – сказал Дафид. – Предположим, так и есть. Что меняется?

– Возможно, где-то существуют и другие подобные мне создания.

– А что меняется в этом случае? Мы по-прежнему здесь. Нам по-прежнему нужна связь. Нужно приурочить убийство Совран к их вторжению. Нужно свергнуть карриксов. И какая разница, единственная ты в своем роде или нет?

Она открыла рот, будто хотела что-то сказать, но не издала ни звука. Краска залила ей шею и поднялась до щек. Очень человеческая реакция.

– Мне надо идти, – сказала она. – Зря я тебя побеспокоила.

– Ты чувствуешь себя одинокой в мире, и тебе больно. Я понимаю. Ты увидела возможность изменить это и разволновалась. И опять же, я понимаю. Но сейчас эта перемена не играет никакой роли. Не отвлекайся.

Клай встала. Волнение отхлынуло, и то, что напоминало стыд, тоже ушло. Ему в голову пришла странная мысль: раз то, что было ею до Анджиина, не сознавало себя, она – по крайней мере, в некотором смысле – еще очень молода.

– Как бы то ни было, – сказал он, – мне жаль.

36

Сурур из когорты Тлассена, регулятор-библиотекарь при Совран и первый среди ее слуг, стоял на своей скамье. Он был самым достойным из более чем сотни карриксов, явившихся на встречу Совран с новой дочерью. Воздух наполнился трелями и рокотом голосов, отяжелел от феромонов. Сурур-Тлассен чувствовал, что и его тело выделяет запах, инстинктивно овладевая окружающим пространством. Волнение этого дня пьянило и вдохновляло. Горло Сурур-Тлассена набухало от удовольствия присутствовать при этом.

Скамьи на другой стороне зала собрания пустовали. Им недолго суждено было оставаться такими.

Для Сурур-Тлассена это была уже шестая встреча, и, хотя ни одна не могла сравнится с первой, изменившей, казалось, саму его плоть, каждое повторение ритуала имело над ним власть. С каждым разом он все больше становился самим собой.

Тихий цокот в проходе к личным яслям. Если бы там раздался призыв к соитию, он бы обратил на себя меньше внимания. Голоса живых карриксов взмыли вверх и затихли, когда проход открылся, выпустив мощи. Тот, кто некогда был Урур-Атлаком, вошел первым, медленно передвигая иссохшие ноги. Сзади ревматично колыхалось брюшко. Впереди болтались бледные палочки – бывшие боевые конечности. За ним следовали другие, от младших к старшим, вплоть до последнего, вывалившегося из темноты. Сурур-Ткалал всегда помнил его только как хранителя яслей. У него не хватало двух брюшных ног, молочно-белые глаза ничего не видели, зато их было несколько дюжин. Этот затухающий отзвук напоминал о былом величии. Другие мощи помогли ему взобраться на скамью.

Когда все разместились, настала тишина, и из-за спины Сурур-Тлассена показалась Совран. Запах ее феромонов ошеломил даже Сурура. Он проводил с ней каждый день после того, как занял свою должность, дышал выдыхаемым ею воздухом, но вся роскошь повседневного общения с ней бледнела в сравнении с этим всепоглощающим присутствием. Другим карриксам – тем, кто реже ее видел, реже с ней говорил, – оно должно было казаться сокрушительным. Занимавший край скамьи надзиратель-библиотекарь логистического корпуса вскрикнул, на миг утратив власть над телом, и засучил ногами, как только что вылупившийся новорожденный.

Мощи и монахи личных яслей оставались неподвижными.

Совран поднялась на ноги. Серебро ее гребня сверкнуло, отражая тысячи нежных цветов. Сто ее глаз вращались с великолепной независимостью друг от друга. Сурур-Тлассен со своего места видел переливы под филигранью, покрывавшей ее брюшко. Ее красота и мощь размягчили его внутренние органы – тело ревностно готовилось стать тем, чем она прикажет.

В проходе что-то шевельнулось. Поначалу это была лишь тень в темноте, но затем на свет медленно и осторожно выдвинулось другое тело.

Дочь была шире Совран, с плоским, как столешница, брюшком. Ее гребень был ярко-зеленым с багровыми и темно-синими прожилками. Кормящие руки она сложила перед тораксом, а боевые конечности – тоньше материнских – двигались с уверенностью и силой, свойственным юности.

Мать и дочь поглядели друг на друга с противоположных концов зала. Никто не шевелился.

Совран сложила верхние руки перед грудью, приподнялась на брюшных ногах, широко раскинула боевые. Из ее глотки вырвался низкий первобытный клич. Сурур-Тлассен услышал его, но не только: клич отдался во всем теле, погнал кровь к мышцам, лишил чувствительности болевые окончания нервов – как перед боем. Власть этого клича была древнее многих частей его мозга, на него отозвались не только внутренности, но и родовая память. Он напомнил сердцу о древних временах, когда, заслышав этот зов, первобытные карриксы беззаветно бросались в бой. У звуков был привкус крови.

Совран еще не допела, когда дочь ответила. Новый каррикс приподнялся, раскинув боевые конечности, и тоже издал зов, сладкий и чистый, как проточная вода. Два голоса слились воедино, и регулятор-библиотекарь услышал тот и другой: они увлекали тело и разум в противоположные стороны. Даже если бы он обжег конечность, боль не была бы такой сильной. Невольный стон, вырвавшийся из его клюва, затерялся среди бури.

Первой ударила дочь, хлестнув Совран по груди. Удар отдался в ушах и глазах Сурур-Тлассена, но он не шелохнулся. Встречный маневр Совран начался с рывка вперед – с попытки оттеснить дочь, чтобы та подставила уязвимые части тела, ноги или горло. Дочь скользнула в сторону, и Совран выбросила боевую конечность, разорвав правую брюшную ногу дочери, из которой полетел хитин и полилась белесая кровь. Такой удар для любых карриксов, кроме этих двух, означал бы конец боя и установление иерархии. Даже для этих титанов повреждение выглядело как преимущество, сулящее победу Совран.

Какое-то время и впрямь казалось, что у Совран есть преимущество.

Дочь крутанулась на трех уцелевших ногах и выкинула боевую конечность, целясь, однако, не в голову и не в брюшные ноги Совран, а в боевые конечности. Удар пришелся в левую, там, где она отходила от тела, и рука обвисла. Он увидел кровь на боку Совран; та пыталась поднять свои конечности, теперь уже неравноценные, для новой атаки, но удар вышел неуклюжим, лишь отогнав дочь.

Та снова взвизгнула, ее боевые конечности ударили как молот – два раза, потом еще один. Резной панцирь Совран треснул. Верхние руки простерлись вперед в предсмертном усилии – она