Вера стада - Джеймс С. А. Кори

Филь остановилась у кроватки с номером «34». Младенец лежал с открытыми глазами, раскинув обезьяньи ручки. Когда взрослые склонились над кроваткой, он зевнул.

– Ее пора кормить, и если…

– Хорошо, – сказал Дафид. – Да. Покажите, где взять смесь.

Пять минут спустя он держал девочку на одной руке, а другой подносил к ее рту соску. Она ела с очень серьезным лицом, словно искусственное молоко было, кроме прочего, пищей духовной, которой она твердо решила уделить положенное внимание. Когда Дафид поцокал языком, девочка, похоже, нахмурилась.

На Анджиине он никогда не думал о детях. Большинство людей рано или поздно ими обзаводились. Тогда он не тратил времени на раздумья об отцовстве. Как, впрочем, и сейчас – но теперь он чуть лучше понимал, что в этом что-то есть. Мироздание породило приматов, которые любят крошечных, требовательных, беспомощных младенцев, потому что иначе этих приматов не осталось бы. Теплота, с которой он смотрел на маленькую незнакомку, была следствием тысячелетней эволюции: на протяжении многих поколений других детей не бросали, не убивали, не оставляли на растерзание хищникам. Может быть, из этого и складывалась богатая, наполненная, хорошая жизнь.

Он пришел сюда в надежде, что работа, как и во время строительства школы с Томос и Корхемом, утихомирит бурю ярости и отчаяния. И работа утихомирила ее – немного. Совсем немного. Мрак внутри него никуда не делся и, что бы ни говорил Кампар, не собирался так просто уходить.

Подошла Клай. Она убрала свои темные волосы назад, на ее руке появился веревочный браслетик. Наверное, кто-то подарил. В знак дружбы. В слабом свете ее скулы и подбородок заставили его вспомнить об Илси. О том, как он припадал к ней, чтобы тепло ее тела прогнало холод палубы. Помнит ли об этом Клай?

– Нашла? – спросил он.

– Когда поняла, что надо искать, – кивнула она. – Ты прав. Это легко пропустить, потому что тут нет разрыва. Они меняют одну Совран на другую с такой легкостью, будто передают эстафетную палочку. Та, что погибла сегодня, продержалась чуть меньше восьми лет, это больше среднего. Откуда ты узнал?

Дафид вздохнул:

– Еще в школе делал работу. Мне было лет двенадцать. Нам велели вообразить наилучший из возможных организмов. Я придумал черепаху с металлическим панцирем, неуязвимую перед хищниками и живущую вечно. А мой товарищ – птицу с очень быстрой сменой поколений, чтобы она успевала адаптироваться к изменениям среды. Нас подводили к тому, что правильного ответа не существует. Природа не создает «лучших». Меня сбила мысль о том, что, раз Совран находится в центре всего, она важнее прочих. Но нет. Она – одна из многих. Необходимый для функционирования империи руководящий интеллект, который так легко заменить, что замены почти не замечают.

– Что можно заменить, то недорого ценится.

Клай умело передразнила Брана. Дафид узнал его интонацию.

Малышка закончила сосать молоко. Дафид бережно поднял ее, пристроил на колено, подложив на всякий случай одеяльце, и ласково похлопывал ее по спине, пока она не срыгнула.

– Как ее зовут? – спросила Клай.

– Не знаю, – ответил он. – Вроде бы тридцать четвертая.

Клай протянула руки и осторожно взяла ребенка:

– Сокровище.

– Только для нас. Для остального мира – расходный материал. Знаешь, где я ошибся? Я понял. Я думал, они вроде пчел или термитов. Что, раз мир карриксов – подобие улья, Совран в нем – пчелиная царица. Пчелы защищают свою царицу, потому что без нее им конец. Возводят укрепления, чтобы ее трудно было повредить или убить. А карриксы решили эту проблему иначе.

Клай раскачивалась, напевая что-то себе под нос. Малышка подняла на нее глаза и то ли осознала присутствие женщины, то ли восприняла ее как странный теплый сгусток цвета и звука. Глаза девочки закрылись, но Клай не стала класть ее обратно в кроватку. Дафид заметил, что гнев вытек из него, уступив место чему-то другому. Это не было ни равнодушием, ни озлобленностью.

Зудела спина. От предчувствия неизбежного – грозы, скрытой за горизонтом. Карриксы – улей. Единое существо из миллиардов тел и связей между ними. Он полагался на эту модель в своих планах. И ошибся, потому что логика существования этого улья оказалась иной. У него не было слабых мест, на которые рассчитывал Дафид.

Но это не означало, что их нет вообще.

Клай шевельнулась. Взглянула на него. Вопросительно подняла брови.

– Так себе идея, – сказала Дафид. – Я еще толком ее не обдумал. Может, в ней ничего нет. А если и есть, не знаю, как к этому подступиться.

– Ты говоришь сам с собой, – отозвался рой. Дафиду показалось, что это голос Илси. – Не хочешь начать с начала?

Дафид перевел дыхание:

– Карриксы – не столько цивилизация, сколько организм. Каждый из них может подчиняться только другому карриксу, потому что все они – части единого целого. Один каррикс, сотканный из миллиардов тел. Экур-Ткалал тоже об этом говорил. Есть только одна Совран. Так было с незапамятных времен.

– Правильно – согласилась Клай, поудобнее переложив девочку.

– Ну а если, – сказал Дафид, – их станет две?

Кода. Голубая комната

Его охранники не носили черной брони, как Корвелл. Гаррал видел их лица. На них отражалось меньше эмоций, чем на лице полусолдата. Однажды, вместо того чтобы свернуть направо, к тренажерной, они направились в какой-то новый коридор, налево – и Гаррал даже не подумал спросить, в чем дело. Было заранее ясно, что они не скажут.

Коридоры его новой тюрьмы были белыми, как яичная скорлупа; цветные полоски соответствовали словам, которые он начинал понимать. Лечебница, кафетерий, администрация. Во всех помещениях, куда его допускали, Гаррал замечал темные, как сланец, полосы и надписи, которые с девяностопроцентной вероятностью означали «Запрещено». Новая комната была такой же.

Диван, непривычно высокий и широкий, все же оставался диваном. Два стула по сторонам столика не отличались от тех, на которых он сидел посреди праздничной площади в прежней жизни. Из украшений – только вделанный в стену экран с россыпью голубых и золотых точек, то собиравшихся вместе на манер птичьей стаи, то разбегавшихся во все стороны. Охранники втолкнули его внутрь и закрыли дверь. Гаррал не тешил себя мыслью о том, что его оставили без присмотра. Выбрав себе стул, он сел и стал ждать.

Через несколько минут дверь снова открылась, и в комнату вошел старик. Тощий, совершенно лысый, только на затылке – седая бахрома волос. Землисто-смуглая кожа, морщины, подчеркивающие выражение лица. Когда он переступил порог, на его лице была улыбка – будто нарисованная. Внимательно нахмуренные брови, с которыми он садился на диван, были настоящим образцом в своем жанре. А когда он заговорил, Гаррал сумел выловить в бурном потоке речи лишь несколько знакомых слов.

– Извините, – сказал он. – Вы не могли бы говорить медленнее? Я пока еще только учу ваш