Авантюрист - Владимир Геннадьевич Поселягин

– На одеяле? Как Хоттабыч?

– Хоттабыч?! – старший, как и второй диверсант, мгновенно насторожился. И третий, что лежал в углу, поднял голову. – Кто такой?! Где видел?! Знаешь, где живёт?!

Вопросы сыпались, как очередь из пулемёта, и диверсантов ответ интересовал чрезвычайно. Меня даже взяли за плечи и тряхнули.

– Да старик Хоттабыч, из сказки! Джинн из волшебной лампы, где три тысячи лет сидел. Он из бороды волосок выдёргивает, говорит «трах-тибидох-тибидох», и желания исполняются. Он советскому школьнику помогал. Неужели не читали? Мне мама перед сном читала. Там старик Хоттабыч и Волька, тот пионер, на ковре-самолёте летали. Я тоже хочу полетать, пусть даже на одеяле будет, – добавил я мечтательным тоном.

Диверсанты потеряли ко мне интерес. Ещё минут десять поспрашивав и поняв, что ничего толкового из меня не вытянуть, отстали. Я отошёл от них, поближе к третьему, и улёгся на тюк грязной соломы. Поёжившись, без куртки было холодно. Кстати, третий болел. Сперва думал, что ранен, а оказалось – простудился. Нос красный, шмыгал. В сарае была параша, даже ведро с питьевой водой. Чуть позже принесли поесть – похлёбку, без мяса, но сытную. Всем хватило, и мне досталась плошка с куском хлеба. А когда стемнело, меня выволокли во двор. Там уже ждали пацаны, во главе с тем, кому я недавно врезал в пах. Били долго, остервенело, не жалея ни кулаков, ни ног. Я лишь профессионально закрывался, отбивая удары, но бить в ответ было нельзя – рядом стоял полицай, ухмыляясь, будто наблюдая за детской игрой.

Вырубить меня им не удалось, хотя очень старались. Голова гудела от ударов, один раз меня стошнило прямо на них, но, видимо, и этого им было мало. Когда я, еле держась на ногах, уже не мог сопротивляться, меня зашвырнули в сарай. Те двое даже не пошевелились, лишь равнодушно взглянув на меня. А третий подошёл, шатаясь, и помог мне добраться до своего угла. Тихонько поманил его пальцем. Он склонил голову к моим губам, и я прошептал:

– Тех двоих я узнал. Немецкие диверсанты. Летом они вышли из палатки штаба, застрелили часового и уехали на мотоциклах, а в палатке всех командиров убили ножами. Боец на кухне, который нас кормил, тогда сказал, что это были немецкие диверсанты. Я запомнил их, они были там, в командирской форме.

Он ничего не ответил, только незаметно сунул в карман шаровар перочинный нож, который я ему передал – намёк был ясен. Затем улёгся рядом. Ну не зря же меня так жестоко избивали? Успел обыскать их карманы, пока толпой отталкивали меня друг к другу. К моему удивлению, один из них, тот, что мстил за удар по мудям, носил в кармане мой же нож, отобранный недавно. А нож был острый, очень хорошо заточенный.

То, что я не зря доверился третьему соседу, я понял ночью. Проснувшись, я услышал едва различимые хрипы и возню со стороны, где лежали те двое. Резко пахнуло свежей кровью. Я сел и прислушался. Нас не вывезли – видимо, поиски продолжались. Часовой снаружи был, но новых заключённых не добавилось. Вскоре ко мне подполз тот, третий. Надеюсь, это был он, в темноте ничего не видно. От него пахнуло кровью, и он зашептал:

– Нет больше немецких подстилок. Я из разведбата, лучшие там были у нас. Сейчас выбираться надо. Я там, в углу, где лежал, проделал лаз. Мне не выбраться, узковат он, а вот ты, думаю, сможешь. Нужно оглушить часового, можно поленом, и открыть дверь. Дальше я сам. Вся надежда на тебя, не подведи.

– Сделаю. У меня папа – начальник разведки дивизии, учил меня. И на охоту ходил, дичь разделывал. Умею я. Давай нож.

– Хм, ну смотри, – прошептал тот и передал мне нож. Затем отгрёб солому от стены, открывая лаз.

Выбраться удалось, хоть и с трудом. Как этот боец смог сделать это незаметно, не понимаю, хотя внизу доски были заметно подгнившими. Понемногу их отламывая, заглушая треск кашлем, я выбирался. Тело гудело, каждое движение отдавалось резкой болью. Я вытер нож от крови, чтобы не скользил, и, добравшись до угла, дождался, когда часовой подойдёт ко мне и отвернётся. Сделав три быстрых шага, я ударил его остриём под колено. Знал куда бить: обеспечен болевой шок. Он рухнул без сознания, чуть не выронив оружие. Чиркнув ему по шее, вскрывая артерию, я обыскал его под предсмертные хрипы, а затем открыл ворота.

Боец уже ждал. Пока тот снимал винтовку и ремень с подсумками с трупа часового, я на всякий случай проверил тех двоих. Мертвы. Точно, изрезаны, особенно шеи их. Одному перерезали горло от уха до уха. Вытирая руки от крови комком соломы (на ощупь же проверял), а потом вымыв их в корыте, я прошептал напарнику:

– В дом идём.

– С ума сошёл?! Уходить надо! – яростно зашипел тот, проверяя патрон в патроннике.

– Вещи у меня забрали. Да и сколько пройдём без харчей? А в доме их много. И одежда нужна, холодно ночью, замёрзнем. Ты уже простыл.

– Полицаи тут встали на отдых, как с прочёсыванием закончили, сам слышал.

– А ты ножом работать разучился? Вон у полицая какой свинорез за голенищем нашёл. Кстати, чего сапоги не снял?

– Не мой размер. Говоришь ты для мальца уж больно по-взрослому!

– Все так говорят. Ну что, идём?

– А пошли! – с отчаянной лихостью прошептал тот.

Ремень он уже застегнул, а вот винтовку оставил снаружи. Я с перочинным ножом, он со своим, и мы скользнули в дом. Причём, до этого постарались отбить запах крови. В корыте ополоснули руки, одежду тоже попытались отмыть. Не сильно помогло, но хоть так. Двери не были заперты. Я попал в сени, шёл на ощупь, шаря рукой перед собой. Так и нашёл ведро – наткнулись бы сослепу и загремело бы. Явно специально в проходе поставили. Боятся они нечистую силу, что по Белоруссии безобразничает и шеи людям сворачивает, ох, боятся! Дальше проверил дверь из сеней в избу. Аккуратно потянул на себя и поймал швабру – не шлёпнулась.

Проникли в избу. Зажимая рты, нанесли удары ножами. Кругом хрипы и мычание. Я одного полицая прирезал, потом в сердце ударил тому парню, что заводилой в моём избиении был. Вообще ничего в душе не шевельнулось. Остальных бы найти… А найду, когда Дар вернётся. Я ничего не забываю. Нашумели, но в живых никого. Дважды пробежались по избе. Шум на улицу особо не вышел. Хорошо, что немцы раньше собак всех постреляли, а то