Пешка бронзового века - ИМП

Вождь поднял руку, снова призывая к тишине, и, судя по всему, собирался продолжить — но тут вперёд выступил шаман.

Вурдайлакх заговорил следом, подхватывая ликование толпы, не оспаривая вождя ни единым словом, — напротив, восхваляя произошедшее с тем же воодушевлением, разве что более высоким, надрывным тоном, каким обычно вещал о делах богов и духов. Костяные подвески на его груди качнулись, когда он раскинул руки, будто хотел обнять сразу всю площадь, всё племя, собравшееся перед ним.

— Великий день для народа шурахов! — провозгласил он, воздевая костлявые руки к небу. — Долгие луны мы ждали этого, многие поколения предки наши взирали на нас, ожидая, оправдаем ли мы их путь. И вот — свершилось! Сам сын неба снизошёл до нас, до земли шурахов, признал наше право стать частью нас, породниться с племенем нашим! — на этих словах Малка нахмурилась, не поддерживая общего ликования.

— Но вспомните, родичи. Вспомните, что ничего не даётся даром, — люди на этих словах резко замолкли, и каждое последующее слово шамана ложилось на наступившую тишину, проросшую сотнями внимательных ушей и глаз.

— Духи предков, что незримо взирают за нами испокон веков, что вели наших отцов и отцов наших отцов через голод и войны, через болезни и засуху, — они тоже видят этот день. Следят незримо. И они тоже хотят своей доли в этой радости!

Толпа внимала, заворожённо следя за каждым его движением, за тем, как полы его наброшенной на плечи шкуры взметались от резких, размашистых движений. Даже Малка, всё ещё поглощённая собственными мыслями о скорой встрече с вождём, невольно поддалась этому странному, гипнотическому наваждению, повисшему над площадью, — что-то в самой манере шамана говорить заставляло вслушиваться, даже когда очень хотелось отвлечься на что-то иное.

— Они говорили со мной этой ночью, — продолжал шаман, понижая голос до зловещего, разносящегося над толпой шёпота, который отчего-то был слышен куда дальше, чем иной крик, — будто сама площадь помогала его словам расползаться по каждому закоулку, по каждому застывшему в ожидании родичу. — Они довольны тем, что мы обрели покровителя с неба. Наши духи прислали его. Но за каждую милость нужно платить. Так было всегда. Так заведено с начала времён, когда первый из наших предков поднял глаза к небу и попросил защиты. Духи требуют дани. Требуют крови!

Он поднял руки выше — и по этому жесту, будто по условному знаку, из-за спин толпы, из стороны, откуда Малка меньше всего этого ожидала, начали выводить рабов.

Много. Гораздо больше, чем она когда-либо видела разом на этой площади, — похоже, вывели вообще всех, до кого дотянулись, всех, кого только смогли сейчас найти. Связанные, испуганные, подгоняемые древками копий фигуры, одна за другой, вереница за вереницей, пока людской ручеёк не превратился в целую реку измождённых, захваченных людей, растянувшуюся через всю площадь. Толпа расступалась перед этой процессией, пропуская её в центр, туда, где уже поджидали воины шамана с обсидиановыми ножами наготове, и над площадью повисла та особая, звенящая тишина, какая бывает перед грозой, — ни смеха, ни разговоров, только сдержанное, взволнованное дыхание сотен людей разом.

Малка стояла в самой гуще толпы, зажатая чужими телами со всех сторон, чувствуя, как ещё секунду назад тёплая, радостная лёгкость внутри неё разом застывает ледяным, тяжёлым комом где-то под рёбрами. Она вглядывалась в лица проходящих мимо пленников с нарастающим, ещё не до конца осознанным ужасом, скользя взглядом от одного измождённого лица к другому, сама не понимая пока, чего именно боится, — а когда поняла, весь воздух разом вышел из лёгких, будто её ударили под дых, и ноги стали ватными, чужими, не желающими держать её.

— Мама!

Веда шла почти в самом конце вереницы — придерживая руками низ живота тем самым бережным, охранительным жестом, который Малка уже успела выучить наизусть за последние дни, — с лицом, побелевшим от ужаса, но не удивлённым, будто она давно, где-то в самой глубине себя, ждала чего-то подобного и лишь надеялась, что не доживёт до этого дня.

Их взгляды на миг встретились через головы толпы — краткий, оглушающий миг, вместивший в себя больше, чем могли бы вместить любые слова, — и в этом взгляде матери Малка прочитала не мольбу о спасении, а нечто куда более страшное: смирение. Готовность. Так смотрят люди, которые уже перестали надеяться на чудо, но всё ещё пытаются в последний раз запомнить лицо того, кого любят.

— Мама!..

Эпилог

Часть I

Вот и пролетело время, отпущенное вождём племени аборигенов на раздумья. Квир за эти дни провёл глубокий анализ ситуации, подключив Аси, и они пришли к выводу, что, приняв предложение шурахов, они ничего не теряют и, наоборот, получат преимущество. Одна беда: пусть лечение и шло по плану, как уверяла Аси, считывая данные с медбокса, генерал чувствовал, что всё больше раздражается с каждым днём. Это ощущение, что ты словно бревно, что не можешь ни двинуться, ни пошевелиться, его добивало.

Он лежал — вернее, полулежал, приподнятый на устроенном Седьмым возвышении из каменной насыпи да подложенных под голову шкур, — и слушал его доклад. Переговоры прошли ровно так, как он и распорядился, — Седьмой выполнил каждое его указание в точности, слово в слово, не отступив ни на шаг. Решение было взвешенным, трезвым, единственно разумным в их положении. Здесь не к чему было придраться. Он послушно кивал, соглашаясь — и снова, снова пытался согнуть палец, приподнять руку, шевельнуть хоть одним пальцем ноги.

И снова ничего не выходило, тело продолжало лежать неподвижно, игнорируя все его попытки получить хоть какой-нибудь отклик.

Раздражение копилось — оно нарастало понемногу, день за днём, каждый раз, когда очередная попытка натыкалась на ту же глухую, безучастную пустоту, каждый раз, когда Аси мягко повторяла одно и то же, каждый раз, когда Седьмой докладывал об очередных событиях из жизни лагеря с той же ровной, отточенной невозмутимостью, будто ничего из происходящего вокруг не заслуживало большего внимания. Генерал скрежетал зубами, и внутри него разгорался не пожар даже, а настоящее огненное цунами.

И вот сегодня Седьмой стоял перед ним и докладывал о результатах важных переговоров. Квир заранее дал Пешке чёткие инструкции, разъяснил, как мог, возможные повороты переговоров, выдав расклад Аси, но даже так не мог предугадать всего. И Пешка не подвёл — выполнил всё в точности, перечисляя всё, о чём договорились. В данном случае были сроки, которых ни Квир, ни Аси точно спрогнозировать не могли, и это обстоятельство Квир отдал на откуп