Пешка бронзового века - ИМП

— Согласно договорённости, к концу месяца нам необходимо перебраться в их поселение. Вождь пообещал…

Что-то в этой фразе — такой простой, такой обыденной — заставило Квира сначала замереть, отбросив все мысли, а потом он вдруг громко рассмеялся.

Смех вырвался сам, резкий, громкий, всё больше сползающий в нечто, уже не похожее на веселье, — Квир хохотал, глядя в невысокий свод пещеры над собой, хохотал так, что на глазах выступили слёзы, и Седьмой, стоявший перед ним всё в той же неизменной стойке, впервые за долгое время слегка наклонил голову, будто пытаясь понять, какой в этом смысл. Даже его доклад оборвался на полуслове.

— Перебраться, — выдавил Квир между приступами этого рвущегося наружу, почти безумного смеха. — Перебраться! Ты представляешь себе это, боец? Я не могу поднять собственную руку. Не могу пошевелить пальцем на ноге. А ты мне говоришь — перебраться. Дойти. Своими ногами. К концу месяца? Или через месяц… Напомни.

Смех оборвался так же резко, как и начался, — а то, что пришло ему на смену, оказалось куда страшнее.

— Да ты хоть понимаешь, тупое животное, каково это? — Голос его, за последние недели окрепший достаточно, чтобы звучать в полную силу, теперь сорвался на крик, разносясь по пещере эхом, отчего казался громоподобным. — Лежать здесь, как бревно, как кусок мёртвого мяса, и слушать, как ты рассуждаешь о переезде — да я отсюда сдвинуться не могу! Не могу поссать сам, отойдя до кустов!

— Генерал, я…

— Заткнись, недочеловек! Ты технологический отброс, не способный понять даже простых вещей, просто заткнись!

Седьмой стоял перед ним неподвижно, кулак к груди, вторая рука по швам, взгляд прямой, ни единый мускул на лице не дрогнул.

— Я бы мог использовать одну из батарей с вашего ПЕХа и…

— Молчи! — заорал Квир, чувствуя, как ярость поднимается ещё больше, горячая и неудержимая, куда сильнее, чем он мог бы объяснить одной лишь логикой ситуации. — Просто молчи!

Он напрягся, пытаясь заставить своё тело подчиниться, опереться на локоть, двинуть рукой или ногой. Боль от неудачной попытки окатила его волной, смешавшись с и без того клокочущей яростью, и это стало последней каплей.

— Я генерал имперской армии! — заорал он, уже не сдерживаясь, чувствуя, как срывается голос. — А ты предлагаешь тащить меня как кусок говна, болтающийся за спиной! Ты хоть понимаешь, тупая ты половинка человека, во что я превратился?! Ты… Ты… — Квир орал на него, брызгая слюной и полностью потеряв самообладание.

* * *

Сола застыла у входа, так и не решившись войти, — она принесла воды и орехов для старшего духа, как делала это каждое утро, но крик, донёсшийся изнутри, пригвоздил её к месту.

Она никогда прежде не видела его таким. Не немощным стариком, каким он был все эти месяцы, — а кем-то куда более пугающим. Его крик был для неё громом, она была готова поклясться, что из его глаз, в которых плескалось безумие, взметались молнии. Она вжалась в стену пещерного коридора, не в силах ни войти, ни уйти, глядя, как старший дух кричит на её духа, а тот стоит и молча принимает каждое слово с каменным, безучастным спокойствием, от которого у неё самой мороз шёл по коже.

Она вспомнила рассказы Малки о шаманах, впадающих в кровавое безумие во время обрядов, — здесь было нечто подобное. Голая, неприкрытая ярость духа. Ярость, от которой у неё самой поджилки затряслись.

* * *

— Отвечай мне! — рявкнул Квир.

— Так точно, генерал! Используя ПЕХ…

И в этот момент камень размером с голову человека просвистел в опасной близости от лица Седьмого. Квир сам испугался от того грохота, что последовал за ударом этого камня о стену, рассыпавшись в пыль и крошево, а по своду прошла дрожь, вылившаяся в небольшой обвал в месте удара.

Седьмой молчал, Квир молчал, смотрел на свою руку, облачённую в ПЕХ, что замерла после броска.

В пещере повисла звенящая, оглушительная тишина.

Он смотрел на неё, не веря, будто она принадлежала не ему, а кому-то другому, кому-то, кто только что был способен на подобное, — и стыд, внезапный, обжигающий, захлестнул его волной, куда более сильной, чем недавняя ярость. Не перед Пешкой. Не перед этой аборигенкой, застывшей у входа, — Квир в пылу ярости даже не заметил её. Перед самим собой. Перед тем, кем он был ещё полгода назад, и тем, во что превратился сейчас, — сорвавшимся, потерявшим лицо, едва не убившим единственного, кто оставался у него на этой проклятой планете.

Сола, так и застывшая у входа, зажала рот ладонью, не издав ни звука.

Часть II

Сумерки сгущались, и в этих сумерках бежали люди.

Их было много — десятки, сотни, может, больше, — дети, женщины, старики, кто мог ещё бежать. Все те, кто остался. Люди бежали, не разбирая дороги, спотыкаясь, падая и вновь поднимаясь, с лицами, искажёнными таким чистым, первобытным ужасом, какой не оставляет места ни для мысли, ни для достоинства, ведомые самым древним чувством — бежать, бежать, бежать, пока хватает дыхания в груди, чтобы спастись.

Позади, у самой кромки воды, там, где брод пересекал реку мутной, стремительной лентой, остался небольшой отряд — воины племени, в шлемах из полированных черепов, с боевой раскраской на лицах, тёмными полосами избороздившей лица от лба до паха. Они не бежали вместе с остальными. Стояли, натягивая свои тугие луки, обратившись лицом к лесу на другом берегу, — каждый из них сделал свой выбор ещё до брода, и выбор этот означал лишь одно — остаться и купить своим родичам ещё немного времени, ценой своих жизней.

На другом берегу, среди деревьев, замерцали далёкие огни.

— Идут, — воин сплюнул под ноги, продолжая смотреть на преследователей. Лишь крепче сжал свой лук и прищурился, прикидывая расстояние.

Оттуда выходили такие же люди — в таких же рогатых шлемах, с таким же оружием, как у них, — но узоры на их лицах и телах были другими, чужими, и от одного взгляда на эти узоры воинов у брода прошибал холодный, звериный пот, куда более глубокий, чем страх перед обычным врагом.

Преследователи взревели и всё нарастающей толпой полезли в воду.

Стрелы, полетевшие в головы переходящих реку вброд воинов, стали собирать свой урожай, и даже могло показаться, что никто из них так и не сможет её перейти.

Но не эти воины заставляли дрожать пальцы обороняющихся. Их пугало то, что двигалось вместе с этими преследователями.

Чёрный, смазанный в стремительном движении силуэт вырвался из леса, сквозь кроны вековых деревьев на другом берегу, с грохотом и треском свалив часть