Атланты 1-9 - Дмитрий Владимирович Колосов

Силен помотал головой, разметав по ветру нечёсаные пегие кудри.

— Риму тебя никогда не победить. Римляне не сумели, не могут сейчас и никогда не смогут сделать это!

— Разве римлянам так уж и не удалось ни разу обратить мои полки в бегство?

— Не помню! — Грек улыбнулся. — По крайней мере, я этого не видел. Да, пару раз тебе не удавалось разгромить врагов, и это можно считать неудачей. Для Ганнибала, привыкшего сокрушать всех, это неудача. Для любого другого стратега это немалый успех! И потом, разве можно сравнить стычку под какой-то там Нолой с Каннами и Тразименом?

Ганнибал изобразил задумчивость.

— Наверно, нет, нельзя, — вымолвил он после паузы. — Но, ты сам был свидетелем того, как римляне наносили болезненные удары. Они били моих генералов, а, значит, и самого меня.

— Тебя — нет! — возразил Силен. — А генералов… Почему неудача Ганнона или Гасдрубала должна позорить славное имя Ганнибала Баркида?

— Я их учитель.

— Учитель не обязан нести ответ за промахи учеников. Если бы Александр отвечал за поражения Птолемея, Антигона или Селевка…

— Ты привёл неудачный пример! — перебил Ганнибал. — Как раз Александру повезло с помощниками по оружию. Имей я под началом Пармениона, Пердикку или Эвмена, я не беспокоился б ни за свою судьбу, ни за судьбу воинов. Александр был гений, но гений удачливый.

— Разве гений может быть неудачливым? — удивился Силен.

— Конечно. Возьми хотя бы Эвмена. Он был гением, но удача отвернулась от него. Возьми Пирра, который был ещё более гениален. Я ставлю его на второе место за Александром.

— А почему не себя? Ведь у Пирра был Беневент, а у тебя — Канны! Канны больше, чем Беневент. Такой победе позавидовал бы сам Александр!

— Верно. Но Пирр первым начал строить правильные лагеря. Если раньше в походе войско подвергалось постоянной опасности быть застигнутым врасплох, останавливаясь на отдых в чистом поле под ненадёжной охраной редких караулов, со времён Пирра солдаты ночами спали столь же спокойно, как бы находились за городскими стенами. Это не так мало, как может показаться. И потому я ставлю на второе место Пирра. Я же… — Ганнибал усмехнулся. — Покуда на третьем. Но если я сумею сломить гордый Рим, я стану выше Пирра, выше самого Александра. Но я не верю, что это случится, ибо у меня нет ни Пармениона, ни Эвмена.

Ганнибал умолк. Молчал и Силен, обескураженный этим признанием. Сомнение в победе непозволительно, погибельно для полководца, и потому историку сделалось не по себе.

— Я верю, твой гений победит Рим! — решительно выпалил Силен.

— Гений… — Ганнибал спрятал горькую усмешку в кудрявящейся бороде. — Беда гения в том, что он может положиться лишь на себя, ибо другие полагаются лишь на него. Гений Ганнибала воспламеняет воинов, но другой полководец, любой, самый лучший из моих генералов не может вызвать у наёмников даже искры воодушевления. А посмотри, что у римлян. Они действуют от противного: гений опасен им, ибо гений дерзок, а дерзость, особенно сейчас, когда само будущее наших врагов поставлено под сомнение, непозволительна Риму. Потому против гения-Ганнибала воюют просто умелые генералы, стратеги невеликие, но и немалые. Но их много, и Ганнибал не успевает подставить свой щит под удар каждого, а противопоставить им своих генералов я не могу, так как все эти генералы лишь слепые исполнители моей воли, не обладающие и толикой божественного дара, что Мелькарт даровал мне. Если мне не удастся воспитать стратегов, способных на равных сражаться со всеми этими Фабиями, Марцеллами и Сципионами, дело Карфагена проиграно.

— И что тогда?

— Что? — Ганнибал пожал плечами. — Кто знает? Быть может, мне удастся договориться с римлянами, хотя в это трудно поверить. Быть может, я оставлю Италию и сосредоточу усилия в Иберии и Сицилии. Быть может, проснутся от спячки греки и царь Филипп. Многое может случиться. Но мне ясно лишь одно — эта война не может длиться бесконечно. В противном случае она обратится в войну, погибельную для человечества — во всемирную войну. И, скажу тебе по секрету, у меня есть предчувствие такой войны.

Ещё год назад я иначе относился к войне. Война представлялась мне делом, более прочих достойным мужа. Мне казалось, я искушён в достаточной мере, чтобы всё знать о войне. Но я ошибался. Эта не та война. Это совсем иная война, ничуть не похожая на ту, что мы вели в Иберии. Там была война с заведомо слабейшим противником, ещё до сражения готовым отдаться на милость врага и потому вызывающих снисходительность, а вместе с ней — и милосердие; эта же — на полное истребление. Силы сторон равны, и ни одна не намерена уступать. И мы, и римляне ожесточены. Мы — за поражение в прежней войне, римляне — за многие в войне настоящей. Наша война ничуть не походит на те благородные войны, что вели Александр, Пирр или Деметрий. Это — война не на жизнь, а на смерть. Она не имеет исхода: нам не победить Рим, Риму не победить меня. — Пуниец помедлил и прибавил: — Не победить. Если, конечно, не появится новый Пирр или Марцелл не обратится в гидру о двенадцати головах. Мы очутились в тупике, выхода из которого я не вижу. И нет конца мучениям. Мы торчим здесь уже семь лет, а пробудем ещё столько, два раза по столько! Мы состаримся, а наши дети станут мужами. Они займут наше место и будут продолжать войну. И не будет конца страданиям. Знаешь, Силен! — Ганнибалово око впилось в грека — яростно, н о слепо, незряче. — Я вдруг начал воспринимать войну не как подвиг, дело, достойное мужа, а именно как страдание. Я никогда прежде не думал, что война несёт столько мучений. Когда-то, будучи зелёным юнцом, я сопутствовал моему отцу. То было нелёгкое испытание. Нередко приходилось недоедать, я не раз рисковал пасть от подлого удара копьём или стать жертвой дикого зверя, притаившегося в чащобе. Но всё это казалось мне приключением. Наверно, я был слишком юн и беззаботен, а, быть может, та война была несколько иной, чем наша. Хотя нет. То была жестокая и опасная война. И впервые я понял, что значит война, когда пал отец. Я как сейчас помню этот день: истошные крики дикарей, заполонивших лесную чащу, звон стали, встревоженное лицо отца. Он отправил нас к переправе, сказав, что догонит. Но не сумел. Судьба оказалась жестока к нему. Судьба… Тогда я впервые подумал, что война не такое уж развесёлое занятие, как казалось