Атланты 1-9 - Дмитрий Владимирович Колосов

мне прежде. Но я продолжал считать её делом благороднейшим из тех, что вольны человеку. Ведь и боги не гнушались враждовать между собой, находя войну достойной себя. Война больше не веселила меня, но насыщала сердце гордостью, самодовольством, что испытывает победитель. Именно эта гордость вкупе с ненавистью толкнули меня через Альпы. Я шагнул через горы, чтобы понять здесь, что такое война.

Лицо Ганнибала исказилось. Левая щека нервно дёрнулась, и Пуниец поспешно прижал к ней ладонь, успокаивая тик. Силен сделал вид, что ничего не заметил. Обманутый безмятежным лицом архиграмматика, Ганнибал успокоился: он не желал выдавать своей слабости, но он и желал того, потому что устал быть сильным, во всём сильным. От собственной силы устаёшь. Безмерно устаёшь, если вынужден выказывать эту силу день за днём, не имея права на ошибку иль слабость. В этот миг Ганнибалу хотелось быть слабым, и Силен вдруг поразился, осознав, сколь одинок этот великий человек, быть может, самый величайший из своих современников, раз выбрал в свидетели своей слабости Силена — не друга, не возлюбленную, а рядового бумагомараку, чьё имя-то и дойдёт для потомков лишь благодаря славным деяниям Ганнибала.

— Мне приходилось и прежде не спать по многу ночей, недоедать, изнывать от утомительных маршей и манёвров, но я и представить себе не мог, что самое тягостное — терзаться сомнениями: а правильное ль решение принял. А не ошибочно ли оно, а не станет ли оно причиной погибели многих твоих солдат, а то и всего войска. Сколько бессонных ночей, тяжких раздумий, сомнений. Канны стоили мне нескольких лет жизни. Всю ночь я молился богам, упрашивая их дать силу и мужество моим воинам. А переход через болота, когда я лишился глаза. — Ганнибал вздохнул. — Его можно было б спасти, но я не имел возможности выбраться из зловонной трясины, и принёс эту жертву. — Пуниец осторожно коснулся повязки, скрывавшей уродливый, мутный, невидящий глаз. — А все эти разговоры о заговорах и убийцах, которых подсылают ко мне римляне! Прежде я безмятежно почивал в своём шатре, потом же стал скрывать место ночлега, окружать себя стражей. Дошло до того, что я стал изменять свой облик, цепляя фальшивую бороду. Ты помнишь? — Силен кивнул. После Треббии распространился слух, что римляне наняли нескольких галлов, чтобы те убили Ганнибала. Пуниец несколько дней и впрямь прятал лицо, и ещё долго за его спиной шагали крепкие стражи. — И всё ради чего?

— Ты должен был отомстить римлянам! — сказал Силен, знавший о клятве, какую принёс Ганнибал по желанью отца.

— Месть в сотни тысяч жизней: своих и врагов — не много ли? — Ганнибал с хрустом переломил прут, какой всё это время рассеянно вертел. Силен не нашёлся с ответом, и Ганнибал продолжил: — Я всегда считал себя выше любого из живущих или когда-либо живших на смертной земле, отдавая должное лишь очень немногим, деяния которых восхищали меня или чья жизнь была столь безупречна, что удостоилась высшего благоволенья богов. Всех прочих я почитал ниже себя, но прежде я никогда не задумывался, что десять, двадцать тысяч жизней, пусть низших, чем твоя — это очень много, безмерно много. Александр печалился смерти какого-нибудь Гефестиона, я же спокойно воспринял гибель десяти тысяч бойцов, что мы погребли у Канн.

— Гефестион был любимцем Александра, — осмелился вставить Силен.

— Любовником, — поправил Пуниец. — А вот у меня нет ни любовников, ни любимцев. Может, в этом моя беда? Смерть Гефестиона столь опечалила Александра, что он вскоре скончался и сам. Я не знаю ни одного человека, чья смерть столь могла бы меня опечалить. У меня нет таких людей, а это значит… — Ганнибал задумчиво потёр подбородок. Лицо его приняло озадаченное выражение. — Это значит, что у меня нет ни одного любимого человека, что был бы мне дорог в той мере, в какой я дорог себе самому. Нет! Разве это не страшно, Силен? — Архиграмматик вновь не нашёлся, что ответить. Но Ганнибал и не ждал ответа. Сейчас он говорил лишь с собой и вопрошал только себя. — В этом моя сила, ибо любовь порой делает слабым. Меня не повергнет в отчаяние ничья смерть, меня не остановит никакая боль. Но в этом — я стал понимать это — и моя слабость, ибо только способный любить может достичь заоблачных вершин, подняться над миром и уподобиться богам. Любовь… Когда-то я был способен любить, но ненависть и разожжённая ею война убили любовь. Я сохранил способность лишь ненавидеть и подчинил все свои силы, все стремления воплощению этой ненависти. Я сумел разгромить Рим, но не победил его, ибо к тому времени уже был побеждён сам. К счастью, римляне не поняли этого. К счастью, никто этого не понял!

Ганнибал приложил палец к губам и усмехнулся.

— Но тише, тише, мой друг Силен! Ты узнал великую тайну, самую великую из моих тайн! Опасную тайну! Смотри, как бы случайно не раскрыть её!

— Я нем, словно рыба! — поспешно воскликнул историк и в знак верности клятве коснулся губами массивного печатки на персте своей правой руки.

— А с чего ты решил, что рыбы немы? — продолжая усмехаться, спросил Ганнибал. — Они разговаривают, они перешёптываются, они вопиют, попадая на крючок, Силен. Немы лишь заснувшие рыбы! И это их год, год заснувших рыб!

Выговорив эти загадочные слова, Ганнибал поднялся и пошёл прочь, оставив Силена в недоумении. Историк тщился понять, что же хотел сказать Ганнибал, поминая заснувших рыб, но так и не понял.

Год заснувших рыб был первым годом войны, не даровавшим Ганнибалу не единого серьёзного успеха. Это был первый грозный окрик судьбы. Это был первый признак того, что Ганнибал устал. Смертельно устал…

10.3 Менандр из Бактрии убивает парфянского царя Тиридата и убеждает Эвтидема пойти на союз с пришедшими с востока варварами

Путешествие само по себе — вещь небезопасная. Особенно, если путешествуешь налегке, в малой компании, по чужой стране, да ещё во времена, когда аборигены не испытывают к путешественникам и тени пиетета, свойственного законам гостеприимства.

В Древности путешествия были уделом отважных. Потому купцы почитались храбрецами не меньшими, нежели воины, а обычно сочетали в себе оба умения. На море подстерегали шторм, скалы, изворотливые течения, да ещё пираты — всегда ненасытные и всегда беспощадные. На земле — и того хуже: жара, дикие звери, ползучие твари, да лихие люди — всегда ненасытные и всегда беспощадные. Прибавьте к тому произвол местных властителей, что всегда не прочь поживиться за счёт оборотистых людей. Особенно, если они беззаботны настолько, что