По снегу босиком вместе - Нани Кроноцкая

Секунды спустя круг замкнулся. Ничего сверхъестественного не произошло, они так и стояли: основательно утепленные мужчины и женщины посреди снежной бури, держась трогательно за руки, словно дошкольники в детском саду.

Ге улыбнулась им нежно, всем практически одновременно. Казалось, сейчас она хлопнет в ладоши и радостно вручит подарки глупеньким малышам.

Но она не спешила с подарками. Лишь посмотрела над головами великих куда-то вперед. Что можно было увидеть в такую погоду? Только горсть снега у каждого на макушке.

— Аскузатор логви*! — звучно произнесла, став вдруг серьезной. — Слово обвинителю. Одно только слово.

— Юстиция**! — громко крикнул Ладон, всех заставив вдруг вздрогнуть.

И Ди тут же почувствовала, а уже спустя секунды увидела: что-то вокруг изменилось.

Одно только слово и ураган тут же стих, лишь замешкавшие в полете снежинки медленно опускались на землю. Словно пелена с глаз спадала, обнажая реальность.

Они все стояли на круглой площадке огромной скалы, торчащей, как старый сломанный клык посреди бесконечного океана. Ледяные просторы, изрезанные вздыбленными глыбами льда и глубокими трещинами, словно шрамами.

По этой необъятной жестокой холодной пустыне очень быстро летела темная фигура. С такой невероятной скоростью, что было не сразу понятно: она низко летит или так быстро бегает.

Они все это видели.

— Преандерат***. — Ге смотрела теперь строго и прямо на Венди. — и добавила тихо: — Лови!

И Ди вдруг вспомнила: очень много веков тому как, так давно что даже ее бесконечная память эти даты затерла, они уже так собирались. И имена эти, что казались лишь прозвищами, глупыми шутками, неудобными позывными, произносились. Ловец. Она называлась «Ловец», Лера звали «Арест», Ге — «Судья», а Клавдий, добродушный их Клавдий — «Палач». Рафаила же сразу прозвали «Допросом». Так это все — ритуал? Мелкие части гигантского пазла, разбросанного по времени и пространству складывались неуклонно в поражающую воображение картину задумки их главного Инквизитора. Ныне развоплощенного, проигравшего эту битву, но от этого ничуть не менее гениального.

Самаэль не выдержал бой сам с собой. Он не вытянул, сдулся, не выдержал этой гонки. Но они все остались. И теперь…

Эта мысль очевидно пришла в голову всем в этом круге. Она всех их объединила, связав в одну прочную нить.

Словно солнце взошло у них прямо над головами. Венди взгляд перевела и увидела: снег у них под ногами вдруг начал стремительно отступать, расчищая площадку. Под ногами явственно проступал черный камень, гладкий и странный. На нем едва выступали какие-то древние знаки, неведомые даже ей. И семиконечная звезда, септограмма, точно в центре которой выпрямившись гордо стояла Ге.

Судья. Древняя, как сама жизнь этого мира, строгая и неподкупная мать.

Ритуал великого трибунала начался.

Оставалось немногое, право же: поймать чудовищную преступницу, задержать, допросить, судить и привести приговор в исполнение.

* * *

*Аскузатор логви — с лат: Accusator loquiо «обвинитель говори».

** Юстиция — от лат iustitia — справедливость.

***Преандерат — от лат prehenderat — ловец.

59. Эйшет

А тень все летела, она перемещалась по странной весьма траектории: как испуганный заяц петляла, будто стараясь запутать свой след.

Ди все пыталась понять, как они все себе представляют выполнение ее части ритуала? Ну мечется там какое-то темное пятнышко. Может, олень. Поперхнулась от смеха, поймав укоризненный взгляд очень серьезного Клавдия. Ну хорошо — хорошо: оленей тут категорически не было, что жрать-то им, скалы и лед? Мыслей рабочих в голову не приходило. Только руки мужчин, справа горячие Леровы пальцы, слева Филовы льдышки. Он, похоже смертельно замерз, хоть и виду не подавал. Камень под ногами, над головой ясное небо, вокруг скалы, лед. И в голове ни одной трезвой мысли, только дурные олени грызущие камни.

— Откройтесь! — внезапно в сознании прозвучал властный звук голоса Ге, громкого как раскат майского грома.

Да. С того самого дня, когда Ди обрела себя в крепких объятиях мужа их разум был прочно закрыт. Она успела даже забыть, каково это, — быть чем-то вроде приемника-передатчика чужих мыслей и чувств. Лер не считается.

Как там это делается, надо бы вспомнить… Обстановочка не способствовала сосредоточенности. Легкий, как утренний поцелуй толчок в мысли. Ее драгоценный супруг давно царствовал там неразделимо и всецело. Откуда же церемонии?

— Я рядом, Ветерок, просто смотри.

Этого вдруг оказалось достаточно. Лель был прав совершенно: она опасалась. После того, что произошло с ними обоими там, на обрыве, ей теперь было трудно открыть свои мысли и чувства. И признаться себе в этом — тоже.

Зажмурила крепко глаза, ощутив его рядом всецело. Сильного и такого надежного. Никогда и нигде не предававшего и подводившего.

И открылась навстречу стоящим с ней рядом, распахнув разом сознание и глаза. В ответ ей на голову хлынул чудовищный, черный поток. Глаза мальчика, точь-в-точь такие же, как у Хельги-Миноги. Нет, не такие: в детских глазах застыл дикий страх и бесконечная боль. Ребенок был обречен и уже понимал это.

Ее первая жертва, маленькие человек, ставший на пути у чудовища.

Убитые горем родители, павший род, всюду ненависть, горе. Она сеяла их на пути своем щедрой рукой. Жертвы тщеславия, злобы, гордыни. Смерть, кровь, жестокость.

Физическое удовольствие, ощущаемое так сладко, так вкусно. Когда была перейдена эта грани? В тот самый момент, когда Гильга Лампера стала Лампетрой — миногой. Святотатски нарекая саму себя Хельгой — «Святой».

За долгую жизнь свою и годы на службе самой Инквизиции Ди видела многое. И хоть дел человеческих служба ее не касалась, расследовать им приходилось не сказки и не легенды — жестокие преступления. Но такого кошмара даже оперативники еще ни разу не видели.

Вырванные сердца магически одаренных младенцев, иных. Юные и прекрасные ведьмы, чья плоть отрезалась вживую кусками, сожженные заживо маги, и похоть. Она словно грязная лента вплеталась в картину чудовищных преступлений. Совокупления до потери сознания, со всем, что могло вообще двигаться, во всех сочетаниях, позах и видах.

Венди словно накрыло бетонной плитой страшных и непростительных преступлений. Ее просто размазывало по скале, разрывало на лоскутки и физически и морально. Сознание отказывалось принимать все увиденное. И только крепкая рука мужа держала ее на поверхности бытия. Словно твердая ось, непоколебимая, несокрушимая. Словно сама любовь, — единственное, что могло победить весь этот ужас.

Венди подняла взгляд, полный слез и отчаяния, и скорее почувствовала, чем увидела в той самой тени, что, петляя, неслась по простору замерзшего океана ее. Гильгу — миногу.

Шлейф страха, злобы, ненависти ко всему, что дышало и имело неосторожность ей встретиться на пути.