Из ада с любовью - Эрих Келлер

Тони рассказал, как посетил квартал моро-волков, сделав упор на том, что́ волки говорили о пропаже детей.

– Н-да… Человек – самый лютый зверь в Лондоне… – покивал сэр Ш., когда рассказ был окончен.

– Однако Саймон Маккензи до сих пор жив, несмотря на обещанное полнолуние, – заметил Тони.

– И в этом нет ничего удивительного. Сам преподобный ничего не знал о резонаторах, иначе бы поостерегся звонить в колокола из чувства самосохранения. Но Уотсон заметил, что на моро во время стычки на Кейбл-стрит колокольный звон действовал раньше и сильней, чем на остальных. Опасаясь нападения моро-волков, Маккензи защищался от них колокольным звоном. И наверняка приписал это воздействие божьему промыслу, счел чудом, явленным ему как верному слуге Бога.

– И как вы намерены поступить с преподобным?

– Я думаю, дело можно передать в Скотланд-Ярд, нашему с Уотсоном давнему приятелю и сопернику – инспектору Лестрейду. Уотсон, конечно, может выступить против – с годами его человеколюбие существенно возросло, он стал чаще вспоминать о своей врачебной клятве. Не буду вдаваться в психологические тонкости чувства вины моего друга, но факт остается фактом: он сочтет Саймона Маккензи больным, нуждающимся в психиатрическом лечении, а не в справедливом возмездии. Но инспектор лишен сантиментов, ни о лечении, ни о возмездии он не подумает. Его волнует порядок на улицах Лондона, и я, пожалуй, не стану интересоваться, как он оградит жителей Ист-Энда от убийства их детей.

– А… инспектор тоже… еще жив?

– Да, и здравствует.

Тут на каминной полке снова заклокотал портативный телеграф, и на этот раз сообщение переполняли эмоции:

«силы небесные вск холмс зпт этот безумец видел своей миссией поиск и убийство детей мертвецов вск вск вск вск вск»

Великий сыщик кашлянул, будто поперхнувшись.

– Потрясающе… Надо же, какое поразительное совпадение… – сказал он телеграфному аппарату и повернулся к Тони: – В нашем случае русская поговорка звучит весьма двусмысленно: преподобный Саймон Маккензи воистину слышал звон… Замечу, наверняка вашу крестницу он тоже причислил к исчадиям ада, присутствия Уотсона на крестинах для этого вполне достаточно.

– Вы… не шутите? – Тони напрягся. Дело не в том, что преподобный может навредить Кейт или украсть у нее Урсулу, – такое маловероятно. Но если он сунется в коляску, то обнаружит там именно то, что ищет. Звереныша. Монстрик будет вынужден защищаться и поднимет шум, на который немедленно явится ветеран, стоящий под окнами Кейт как раз в ожидании шума.

– Не думаю, что с этим стоит шутить.

– В таком случае, я напрасно уехал с Питфилд-стрит… – пробормотал Тони и поднялся. – Вы великий сыщик. Я был счастлив встретиться и говорить с вами и никогда, до самой смерти, не забуду этой встречи. Но если Кейт и Урсуле грозит опасность, я должен быть рядом с ними, а не здесь.

– Мне кажется, что опасность для миссис Кинг вы видите вовсе не в нападении на нее преподобного Саймона Маккензи…

– Что ж, и в этом вы тоже правы. – Тони пожал плечами.

– А уверены ли вы, что ваше присутствие что-то изменит? Защитить женщину с ребенком от сумасшедшего священника не составит для вас труда, но с тем, от кого вы собрались ее защищать, вам не только не справиться – вы не станете ему хоть сколько-нибудь заметной помехой.

– И тем не менее однажды мне удалось защитить от него… в некотором роде женщину с ребенком.

– Я не задерживаю вас и не уговариваю остаться. Я всего лишь хотел уточнить, отдаете ли вы себе отчет в целесообразности присутствия рядом с миссис Кинг.

– Вполне.

– Что ж… В таком случае – помоги вам Бог…

***

Большой и злой! Большой и злой, которого страшно! Он хочет плохо маленькой женщине, и ему надо плохо доброй женщине! И нет большого, который боится! Мокро глазам, потому что страшно и добрых нет никого. Если плохо доброй женщине, то добрых опять нет никого!

Мокро глазам? Надо внимательно и напасть, чтобы была добрая женщина. И маленькая женщина. Очень надо напасть, но страшно большого и злого очень сильно.

Очень сильно пахнет вдруг неедой, сильно и плохо. У большого и злого есть нееда, чтобы плохо доброй женщине. Мокро глазам, потому что тогда добрых нет никого.

Сначала надо тихо и не видно, а потом напасть. Но очень, очень страшно, и опять мокро глазам.

***

Кадавр сделал вид, что взял след – ложный след, – и преподобному едва хватило тех нескольких минут, на которые кадавр отвернулся от самки с чудовищем в коляске.

Святой отец настиг ее на пустынной в этот час тропе меж деревьев, спрятанной от посторонних глаз густой зеленью подлесья. Уверенная, что позади нее верный страж-кадавр, самка не оглянулась, заслышав шаги, и преподобный решил заговорить с нею, лишь если она обернется. Господь не дал Саймону Маккензи большой телесной силы, но наградил сноровкой и смекалкой. Это Он нашептал преподобному о чудодейственных способностях серного эфира, и тому оставалось ловко накрыть лицо самки платком, смоченным усыпляющим средством.

И даже теряя сознание, она дралась за свое отродье подобно волчице, заслонившей волчонка. Недолго, к счастью.

От греха пришлось откатить коляску на десяток шагов вперед, за поворот тропинки. Чтобы мерзкое отродье не закричало, призывая кадавра на помощь, довольно было одного мановения платком, на миг коснувшегося якобы невинного лица. Преподобный одним рывком отбросил с коляски полог и кружевные оборки, и в этот миг – не понял, нет! – увидел, ощутил, прочувствовал самыми темными закоулками сознания глубину своей ошибки… Своих ошибок… Множества своих ошибок.

Угрожающий прищур и звериный оскал… Вблизи разница между живым человеческим ребенком и младенцем-кадавром была безусловна…

На глазах Саймона Маккензи, не имевшего сил ни закричать, ни сойти с места, лопнуло ватное одеяльце, перевязанное ленточкой. Диавол не выдал кадавра ни единой своей меткой, но одного признака – двух передних резцов, способных на куски рвать живую плоть, – было довольно с лихвой…

***

Прыжок монстрика вперед и вверх оттолкнул и едва не опрокинул коляску с Урсулой. Тони видел оцепеневшее, как у мертвеца, лицо преподобного, когда бежал в его сторону по узкой тропинке парка.

Ловкий, как обезьяна, пацан руками (которых так не хватало пинчерам) впился в горло безумца, рванул руки в стороны накрест, ломая преподобному кадык. Шея – то, что наиболее сильно отличает зрелого мужчину от женщины или ребенка. И будь на месте святого отца Кейт, она была бы обречена – один рывок порвал бы ей трахею, а то и сонную артерию. Как бы хил ни был преподобный, а монстрику