Закон треснувшего корешка - Анастасия Шелест

class="p1">– Одним музам известно, милая. Когда мы виделись в последний раз, он все твердил, что близок к разгадке. Он горел мечтой найти истоки книгоходства. – Мягкая улыбка приподнимает уголки ее губ, и Диана ностальгически закатывает глаза. – Мне нечем тебя утешить, дорогая. Филипп вернулся бы, если бы мог. Он бы ни за что тебя не бросил.

Моя нижняя губа вздрагивает. Мне становится так душно, что я дергаю воротник блузки. Схватив чашку, жадно глотаю чай, но сухость во рту не исчезает.

Что лучше? Отец, который просто вас бросил и живет себе где-то спокойно, не вспоминая о семье, или отец, который никогда бы тебя не оставил, но погиб? Что за дерьмовый выбор? Мне нужен третий вариант.

– Твой отец спас меня, – вздохнув, продолжает Диана. – Помог выйти из этой чудовищной игры. Я выжила только потому, что отдала свою жизнь в его руки. Он вытащил меня из другой книги до того, как стало слишком поздно. Помог скрыться и начать новую жизнь.

Слова сыплются на меня градинами, сводя с ума. Это все чудесно, но какой в этом толк? Если он такой талантливый и понимающий, то где он? Почему помог тетке, но не помог себе?

Я смотрю, как двигаются губы Дианы, и утопаю в чувстве несправедливости. У меня могла быть семья. У меня должна была быть семья. Что за идиотское стечение обстоятельств отняло ее у меня? Почему?

Глаза печет, и руки наливаются тяжестью. Все могло бы сложиться совсем иначе.

– Зачем ты сбежала? – сипло встревает Виктор, сбрасывая с себя мрачное оцепенение. – Почему?

Да какая разница? Какое вообще все это имеет значение?

Ореховые глаза Дианы хищно сужаются. Она резко поворачивает голову и впервые смотрит на Виктора, признавая его присутствие в кабинете. Все мягкие нотки исчезают из голоса, и она процеживает:

– А сам как думаешь? То, что вы двое устроили, – просто отвратительно. Я должна была уйти. Невыносимо было думать, что столько смертей на моей совести…

– Глупости, Инга! – рявкает Виктор, заставляя меня опомниться и широко распахнуть глаза. – Дело ведь не только в тебе. Не нужно брать все на себя.

Да о чем они? У меня голова раскалывается. Почему у тетки глаза блестят?

– Я устала, Виктор. Устала в этом участвовать. Мне было страшно. Я испугалась. Доволен? – Диана поджимает губы, и ее грудная клетка вздрагивает от порывистого выдоха.

Как я ее сейчас понимаю. Усталость обволакивает сознание, мешая адекватно воспринимать чужой разговор. Я слышу набор слов, но никак не могу уловить их смысл. Хочется закрыть глаза и утонуть в пустоте.

Виктор шумно выдыхает и подается вперед, сцепляя пальцы в замок. Он упирается локтями в колени и смотрит на тетку глазами, полными отчаяния и вины:

– Почему ты просто не сказала мне, Инга? Я бы защитил тебя. Ты же знаешь, я бы все для этого сделал.

О, черт. Да быть этого не может. Почему он так смотрит на нее? Пусть прекратит.

Диана горделиво расправляет плечи, складывая ладони на коленях. Острый подбородок приподнимается, и она твердо произносит:

– То, что я встала на сторону Академии, не меняет выбора, который сделало мое сердце.

К дьяволу. Это какая-то чушь.

Я роняю голову, утыкаясь лбом в ладони. Чем они заняты? Обсуждают интрижки двадцатилетней давности, как безмозглые подростки. Какое это имеет значение?

Плевать я хотела на сердце Дианы и его выбор. Она столько лет молчала. Лгала, позволяя думать, что отец нас бросил, что я одна; скрыла, что есть место, где меня могли бы обучить. Место, в котором я должна была оказаться.

Голос хрипит и ломается, когда я выдыхаю:

– Как ты могла? – Я облизываю пересохшие губы и отчаянно пытаюсь скрыть дрожь в пальцах. – Это ведь моя жизнь. Как ты могла молчать все это время? За что?

Это нечестно. Несправедливо. В носу щиплет, и я хватаю ртом воздух, уставившись на завиток на диванной спинке.

Уголки моего рта дергаются, бесконтрольно кривясь, и я вцепляюсь пальцами в переносицу. Пытаюсь ровно дышать, но не могу вернуть контроль над телом. Это слишком жестоко, даже со стороны кого-то из моей семьи.

Взгляд Дианы мгновенно возвращается ко мне. Она теряет интерес к Виктору, озабоченно склоняя голову. Приоткрывает рот и виновато вздыхает, но мне плевать на ее сожаления. Мне даже извинения не нужны. Они ничего не изменят.

– Ты не имела права решать за Теодору, – отрешенно заявляет Виктор, будто его мнение кого-то волнует. – У нее должна была быть другая жизнь. Ее место всегда было в Академии.

Я жмурюсь, мотая головой, но распахиваю глаза, когда чашечка выскальзывает из пальцев и со звоном обрушивается на блюдце. С лица тетки слетают маски. Она гневно сводит тонкие брови, и ледяное шипение заполняет кабинет:

– Да что бы ей дала чертова Академия? Что она дала хоть кому-то? Только бесконечные страдания и ворох обязанностей. Вы бы вцепились в Теодору и втянули бы ее в свои игры! Я хотела дать ей нормальную жизнь. – Диана воинственно вскидывает подбородок и добавляет. – Я ни о чем не жалею. Я хотела ее защитить.

Я не могу просто слушать ее оправдания. Обида назойливой ледяной иголочкой колет подкорку. В ушах стоит тихий писк. Они говорят так, словно мое мнение вообще никого не интересует.

– Но это моя жизнь, – сверля взглядом журнальный столик, сипло протягиваю я, сжимая онемевшие пальцы. – Только мне решать, где мне быть и что делать. Нельзя было просто скрыть от меня все и надеяться, что это сработает.

Тяжелый вздох Дианы оплетает сознание, запутывая мысли:

– О каком выборе речь, дорогая? Ты же совсем ничего не знаешь ни об Академии, ни об их делах. Как тут можно принимать решения?

Каждое слово влетает в барьер сдержанности, распуская в нем сеточку трещин. Мерзкий писк в ушах нарастает. Я стискиваю челюсти и напряженно поднимаю голову, процеживая:

– Так, может, стоило все рассказать, не думаешь? Открыть глаза на происходящее.

На бледном лице тетки ни намека на сомнения или угрызения совести. Она высокомерно поджимает губы, подцепляет со стола свой компас и бежевым скругленным ноготком повторяет узоры на крышечке, а потом окидывает меня снисходительным взглядом:

– Ты еще слишком юна, Теодора, чтобы правильно понять все это.

Внезапный удар под дых. Словесная оплеуха, вышибающая из легких воздух.

Клубящаяся внутри обида сгущается и темнеет. Под кожей бурлит и рассыпается безудержная злость. Мышцы пульсируют и подрагивают. Прохлада проскальзывает по затылку, и я вскидываюсь:

– А для того, что сейчас происходит, я уже достаточно взрослая?

Яростный порыв сотрясает кабинет. Магия внутри откликается на