Последний берег - Олег Плескач

Максим вспомнил, как Влад говорил, что там людей разбирали на запчасти. Он опустил руки, начал мять себе бока, словно хотел нащупать, на месте ли почки.

— Короче, — продолжила Алина, — у вас взяли биоматериал и в пробирках друг с другом скрестили.

Она кивнула на Таню и продолжила:

— Какие-то эмбрионы остались в ней… Какие-то — в других пробирках. Я не все детали знаю, но из местных набирают добровольцев — некоторым женщинам делают искусственное оплодотворение, мужчины-доноры тоже есть. Вас, как пришлых, тоже использовали, как доноров. Максима — сначала для Тани, раз уж вы вместе пришли, а потом…

— Что значит «сначала»? — спросила Таня и нахмурилась. Оказалось, какие-то умные слова она все-таки знает.

— А у тебя, — продолжила Алина, — хотели взять яйцеклетку, но узнали, что ты беременна… Короче, потом тебя не трогали. А вашего друга использовали как донора.

Она замолчала.

Все молчали и лишь переглядывались круглыми глазами.

Наконец, Кирилл присвистнул:

— И скольким же добровольцам… Или как там, добровольницам, доброволкам? Короче, сколько народу наш Владик — того?

Марта хихикнула. Алина покраснела.

— Ну, я не знаю… Несколько, наверное. Ну… Ну, я тоже.

Кирилл хохотнул:

— Ого! Ну, дела! Молодец!

Марта ткнула его в бок. Максим подхватил:

— Я знал, что он просто так не сгинет!

Максим подгреб поближе к лодке Кирилла и вполголоса прибавил, — короче, мы теперь за трех баб на сносях в ответе.

Таня ткнула его в бок:

— Кто еще за кого в ответе.

Алина отвернулась и легла на плоту. Свернулась калачиком и смотрела на бескрайний водный горизонт, за которым уже скрылся еще покинутый ими берег. Возможно, последний. Она задремала.

В целом настрой у команды был боевой, несмотря на утрату двух товарищей. Радость от удачного побега с острова не была омрачена погоней — бой лишь раскалил кровь, и еще не остывший после победы адреналин подстегивал к веселью.

Алина проснулась от легкой тряски и обернулась к буксировавшей ее плот моторке. Увидела, что две влюбленные парочки вместо того, чтобы грести, тискаются, раскачивая лодки. Снова повернулась к горизонту. Когда тряска и хихиканья утихли, она проговорила:

— Лаборатория взорвалась, но результаты исследований могли уцелеть. Эмбрионы — в криобанке.

Ее спутники разом обернулись. С раскрасневшихся их лиц слетели сонные улыбки, глаза блестели от изумления.

— Эмбрионы? — переспросили они почти хором.

— Что за банки? — добавила Марта.

— Криобанк, — пояснила Алина, — как ведро, только с жидким азотом внутри. Там клетки могут храниться десятилетиями.

— Как? — переспросила Марта.

— За счет жидкого азота — это обеспечивает долгосрочное хранение образцов при температуре почти минус двести градусов.

— Это как? — на этот раз переспросила Таня.

— Ну, вот так, — ответила Алина с легким раздражением, — хорошая теплоизоляция позволяет хранить биоматериалы в постоянном холоде и даже без постоянного источника электроснабжения.

— Не поняла, — покачала головой Таня, — то есть, клетки на морозе живут дольше, чем в тепле?

— Да, прикинь, — Алина делано округлила глаза.

— Погоди! — не отставала Таня, — на сильном холоде же наоборот всё отмерзает и гибнет. От обморожения даже гниют заживо.

— Обморожение и криоконсервация это не одно и то же, — объяснила Алина уже более добрым голосом. Догадалась, что химии на Деревянных горах не учат. Хорошо, хоть читать умеет. Алина продолжила:

— В криобанках используют такое вещество — глицерол. Оно не дает органике замерзнуть насмерть, а как будто бы ставит на паузу все процессы в организме.

Таня уважительно покачала головой.

— Хитро! А людей можно так же на паузу ставить?

— Нет. Это намного сложнее. Целое человеческое тело — это не яйцеклетка. Это отдельный мир из триллионов клеток.

— А зародышей, значит, можно, — задумалась Таня, — и сколько там у вас этих эмбрионов?

— Не знаю, — призналась Алина, — много. Может, несколько сотен.

Максим присвистнул.

— Новый вид человечества хотели создать, — сказала Алина, — способный выживать в темноте, не нуждающийся в витамине «Д» и с более крепким здоровьем.

Было уже совсем темно, ледяной воздух обжигал лицо и уши, ноздри слипались на морозе.

На плоту, среди прочего скарба, оставшегося от Спиридона, путники нашли маленький мангал и с нетерпением разожгли костер. Максим был категорически против огня на деревянном плоту, но друзья заверили его, что если не на самом плоту разжигать, то не опасно. Да и вообще — скоро у всех руки и ноги отнимутся от мороза. Да и темнота нагнетает — в ледяном море, на морозе и в неизвестности.

— А если и загорится, — махнул рукой уставший Кирилл, — вокруг целое море воды. Зальем. А если не зальем — то хоть погреемся да пожрем напоследок.

— Ну, правда, — ныла Марта, зубы ее дребезжали от холода, — холодрыга от воды! У меня же волосы мокрые.

— Причем, не от воды, — напомнила Таня и тихо засмеялась.

Вскоре маленький огонек на плоту освещал темную воду, рассыпая по черной глади вокруг себя белые блики. Скромный караван из двух моторок и плота пробирался сквозь ледяное море на юго-запад, к материку. Ужин и согревающие язычки огня разморозили душу, тело и мозги.

Максим смотрел в пляшущие по черной воде блики от огня, словно пытался что-то в них разглядеть. Кирилл вернулся на одну из моторок — лодки, хоть и были связаны, лучше все их держать под контролем. Марта с Алиной пересели на вторую моторку и о чем-то шептались. Таня подсела к Максиму и тоже уставилась в воду.

— О чем думаешь? — спросила она.

Максим и сам не понимал, о чем думал, чего ждал и хотел. Он просто смотрел в блики на воде. Вдруг он вспомнил, как она однажды стояла в озере и «разговаривала с островом». Максим так и не понял, что это значило.

— Слушай, — сказал он и поглядел Тане в глаза, — ты говорила, что умеешь разговаривать с природой? И сказала, что мне не понять.

— Ладно, — кивнула Таня, — вот, посмотри в воду внимательнее.

Максим прищурился, вгляделся.

— Что видишь? — спросила Таня.

Максим пожал плечами.

— Ну, воду, блики от костра.

— А еще внимательнее?

Он вгляделся еще пристальнее. Таня подсела сзади и положила руки ему на голову.

— Смотри туда. Смотри.

Максим целиком сосредоточился на мерцающей воде.

Смотрел, смотрел…

Блики плясали и дрожали под тихое потрескивание костра и гул ветра, не сильного, но колючего.

Он все глядел, будто сквозь воду. Всё глядел и глядел.

Треск огня и гул ветра слились в шорох, словно шепот. Блики на воде уже не просто прыгали, а словно гарцевали, синхронно и осмысленно куда-то неслись в темноте. Шорох перерос в треск, треск — в гул. Блики