Скверная жизнь дракона. Книга первая. Часть 2 - Александр Костенко

— Ты просишь помочь тебе пить? — с удивлением отозвалась орчиха.

— Можешь не помогать, если тебе неприятна эта мысль. Но, понимаешь, — я выдержал «мхатовскую» паузу, — если я продолжу пить как раньше, то здесь лягушки заведутся, и изберут меня своим королём.

Кагата промолчала, но быстро выдохнула носом и чуть мотнула головой.

— Если так подумать, то я вполне подхожу на эту роль: передних лап у меня нет, а крылья сломаны. Остаются задние ноги. И когда они исцелятся, то единственное, что я смогу делать — это прыгать как лягушка. Вот представь себе, что древнейший как лягушка по полю скачет: прыг, скок, квак.

В такт последним словам я качнул головой, а на «квак» — наклонил голову вбок.

Кагата прыснула, но удержала в себе подступающий смех. Мне этого недостаточно. Я два раза легонько хлопнул культями по грязной луже и произнёс: «Квак, квак».

Размытый силуэт сложило пополам. Кагата приложила руки ко рту и едва сдержалась, чтобы не засмеяться во весь голос. Сквозь пальцы плотно сложенных ладоней воздух вырывался со свистом, чем ещё сильнее раззадоривал орчиху. А я в это время ликовал, потому что Кагата теперь моя, от кончика носа до пяток. Теперь я для неё не кусок живого мяса, но равный ей. Ведь человек не смеётся искренне над шутками того, кого ненавидит или презирает. Кагата мне всё расскажет, всё до последней детальки.

Минуты три орчиха сотряслась от смеха, всё время смотря на вход в шатёр и постепенно приходя в адекватное состояние. Наконец она полностью распрямилась и убрала руки от лица.

— Мне не хочется примерять корону предводителя лягушек, — я поставил точку в шутке.

— Неужели древнейший не хочет возглавить это многочисленное семейство? — в голосе орчихи исчезла усталость, а на её место пришла лёгкость. Даже какой-то детский азарт.

— Может быть, в этом есть свой почёт, но судьба уготовила мне другую участь. Я буду зваться «Ужасом, летящим на крыльях ночи». Так что кто-нибудь другой пусть носит титул «Квакающий ужастик цвета болотной тины».

— Я согласна с тобой, древнейший. Тебе совсем не к лицу… — Кагата неловко запнулась.

— К морде? — уточнил я.

— Да. К твоей морде не подойдёт цвет болотной тины, — Кагата остановилась, то ли переводя дух, то ли внутренне соглашаясь сама с собой. — Я помогу тебе пить воду.

— Спасибо, — я легонько кивнул и мне даже показалось, что Кагата чуть отступила, не веря в происходящее. — Как раз смогу понять, насколько оно восстановилось. Я скажу, и ты передашь вождю.

— Передать что?

— Мои слова. О моём зрении. Ты ведь присутствовала при нашем разговоре.

— Я присутствовала, но не могла слышать ваш разговор, древнейший, — голос Кагаты звенел сосулькой на морозе.

— Почему? Ведь дети Мкаату́х способны общаться между собой без слов.

— Лишь когда все раша́а ну шаа́р Мкаа́тух статут едины. До тех пор шаа́р ну Руссу́ут не способны шуу́со ну рараа́с шаа́р Суттаа́к. Как и не способны шаа́р ну Суттаа́к шуу́со радо́ор шаа́р ну Руссу́ут.

— Но ведь ты жена будущего вождя и сильнейшего воина племени? — мой мозг едва не вскипел от потока орочьих слов. — Тебя ведь приняли в племя.

— Это не изменит волю раша́а ну шаа́р Мкаа́тух, — с холодной грустью проговорила Кагата.

— Я хочу извиниться перед тобой. Мои знания о вас поверхностны, своим незнанием я обидел тебя, вскрыл болезненную рану. Я прошу простить меня, — я чуть опустил голову, как бы показывая своё смирение.

— Многие разумные не знают наших устоев, а когда узнают, то отмахиваются от наших чувств. Подними голову, прошу, — голосу орчихи вернулось прежнее спокойствие. — Я не злюсь на тебя.

— Но всё равно я должен был извиниться, — повисла пауза. Пора заканчивать сегодняшний день. — Завтра я пойму, как быстро восстанавливается моё зрение. И скажу, когда вновь усну.

— Уснёшь? Древнейший говорит о днях, когда вождю пришлось отложить привод баранов?

— Да, хоть это и не следует называть сном, — я напустил на себя задумчивости. — Если хочешь, я объясню подробней, но завтра, сейчас мне мешает голод. Да и у тебя был тяжёлый день. Тебе следует отдохнуть. Спокойной ночи.

— Дуу́ра ну суу́ра, древнейший. Тихой ночи, — ответила Кагата, и канал мыслеречи оборвался. Размытый силуэт повернулся боком. И нерешительно застыл. Я прокинул канал мыслеречи обратно, стараясь не упустить возможность продолжить общение.

— Если ты что-то хотела спросить, то не стесняйся. Прошу, ты ведь согласилась мне помочь, и выслушать тебя — это то малое, чем я могу ответить.

— Нам рассказывают, — нерешительно заговорила Кагата, — что древнейшие презирают нас, обычных разумных. И ксаты ведут себя надменно, подражая вам. И я не помню, чтобы кто-то из них шутил или вёл себя как простой разумный. Древнейший не похож на тех, кого я представляла. Неужели все древнейшие подобны тебе?

Я задумался. Я знаю, что сказать, но какие слова подобрать, чтобы ответить на вопрос и не вызвать подозрений? Ведь я знал лишь трёх драконов и не могу точно сказать, как они вели себя с другими разумными.

Внезапно пришедшая в голову мысль опустошила мне разум, оставив единственное воспоминание. На сердце защемило.

— Бывало, проходили года, когда я не слышал чужого смеха, — я посмотрел на размытый силуэт орчихи. — Спокойной ночи, Кагата. Увидимся завтра.

Я оборвал канал мыслеречи, опустил голову на землю и закрыл глаз. Но прекрасно слышал, как орчиха шуршала одеждами, будто перебирая их краями. Лишь спустя долгие секунды Кагата ушла.

Про смех я говорил правду, ибо после перерождения вёл себя с сестрёнкой не самым лучшим образом. Лишь в последние года она частенько вела себя как самое наглое и озорное создание. Эти воспоминания приятны, но сейчас нет времени на рефлексию.

Если в том длинном предложении на орочьем языке говорилось, что последователи разных животных не могут разговаривать без слов, пока все орки не объединятся в одно большое племя, значит — последователю Рыси одиноко среди детей Аиста. Значит, Кагата увидела во мне родственную душу. Одинокую и брошенную, без друзей и родных, без тех, с кем можно разделить грусть и посмеяться от души. Я обязан воспользоваться этим