Скверная жизнь дракона. Книга первая. Часть 2 - Александр Костенко

— Ясность мыслей — это мудрость во взгляде на клаа́с ну куу́рраг.

— Для меня ясность мыслей — это возможность к познанию.

— К познанию чего? — заинтересованно уточнил Аркат, чем обрадовал меня. Я ему интересен, а то, что интересно — ломать не спешат.

— Это хороший вопрос, но он не важен, ибо не важно, что ты хочешь познать. Главное в том, что ты способен к познанию.

— Ты говоришь непонятные вещи, древнейший. Они кажутся бессмысленными.

— Наши мудрости различны. Подумай о моих словах, потом. Сейчас ты пришёл за совсем другими ответами, — стоило мне закончить, как грудастая орчиха едва заметно дёрнулась. Но ничего больше не произошло, все трое орков так и стояли неподвижно. Я мысленно тяжело вздохнул, и сосредоточился: я все эти дни готовился к этому разговору.

— Сначала я задам тебе вопрос, Аркат. Семь дней назад вы привели ко мне обещанных животных. И тогда я тебя спросил о прошедших днях. До этого кто-нибудь приходил ко мне?

— Да, древнейший. Я приходил к тебе, и ты не отвечал, сколько бы я ни звал.

— Потому что я спал, — стоило мне замолкнуть, как Аркат дёрнулся, но я не собирался давать ему и шанса заговорить. — И не считай мои слова за ложь, Аркат. Я не вру, а говорю так, чтобы быть понятым. Но если ты хочешь не столь размытых объяснений, то ответь: ты знаешь, что такое «всепоглощающее ничто»?

Орк замолчал и повернулся к орчихе с огромной грудью. Она ответила ему тем же. Потом орчиха на секунду повернулась ко мне и вновь посмотрела на вождя.

— Неужели мои слова не понятны тебе? — я постарался пробиться в сознание большегрудой орчихи, но она игнорировала меня.

— Нам непонятен твой вопрос, древнейший, — заговорил вождь. — Что значат эти слова?

— Их невозможно описать. Но я попробую. Чувствует ли разумный страх или ужас перед смертью? Может ли этот разумный потом вернуться в мир живых и рассказать об испытанном одиночестве перед тем, как его сердце сделало последний удар?

— Накту́ук ну са́ак Мкаа́тух никогда не останется в одиночестве, ни в жизни, ни в смерти. Но если древнейший говорит о других разумных, то я не знаю случая, чтобы разумный вернулся к живым после смерти. Способна вернуться нежить в облике разумного, но не сам разумный. К чему это сравнение?

— Некоторые вещи невозможно понять с чужих слов, их можно только испытать. Нельзя объяснить то, что я называю «сном».

— Даже глубокий сон можно прервать.

— «Отдых» тебя устроит? «Забвение», или «покой»? От названия суть не изменится.

— Неужели все древнейшие спят так беспробудно? — спросил вождь после секундного раздумья.

— Я буду говорить лишь за себя и тех представителей своей расы, которых видел лично, — я прервался. От волнения сердце тарабанило в груди, готовое разорваться. — Так же.

— А другие? — спустя секунды молчания уточнил вождь.

— Это тебе лучше спросить у других рас древнейших лично, потому что сейчас… — я напряг зрение, чтобы как можно чётче видеть очертания всех трёх орков, — … я говорю лишь про то, как сам воспринимаю это. И слово «сон» подходит. Ведь именно из-за этого тебе пришлось нарушить своё слово и привести животных не на седьмой день, а на девятый. Я прав?

— Мы не знали, что происходит с древнейшим, и я лично принял это решение, — не думая ответил Аркат звенящим сталью голосом.

— Никто не упрекает тебя, вождь Суттаа́к, — стоило мне правильно назвать племя, как большегрудую орчиху дёрнуло как от удара током. — Это я не предупредил, что усну, так что слов своих ты не нарушил. А теперь я скажу более открыто. Скажи, Кагата продолжит навешать меня?

— Да. Для этого она и представлена тебе, древнейший.

— Вот ей я и сообщу, когда и насколько погружусь в сон. А животных приведёшь завтра, хоть голод и терзает мой живот.

— Будет так, как ты просишь, древнейший. Но почему ты терпишь голод?

— Посмотри в мой глаз и скажи: уменьшилась ли пелена в нём?

Вместо Арката подошла большегрудая орчиха. Я едва не заорал от ужаса, когда тёмно-зелёное лицо вынырнуло из тумана и практически приблизилось вплотную. От неё пахло смрадом сгнивших грибов. Она долго всматривалась в мой глаз, прежде чем встать обратно.

— Пелена сходит, — сказал Аркат. — Твоё зрение восстанавливается.

— Именно поэтому я хочу получить животных завтра, а не сегодня. Хочу проверить, улучшится ли зрение ещё, или же исчерпаны все силы. Но я потом всё объясню, сейчас уже поздно. Оставим разговоры. Или у тебя есть вопросы?

— Лишь один. Неужели жизни трёх каа́рракт ну га́аг так сильно повлияли на твоё зрение?

— Ты должен сказать «слабо».

— Почему? Ведь не пройдёт и трёх месяцев, как ты вновь увидишь дароо́с ну Мкаа́тух. Творение первородных Почтенных Зверей. Мир, что во круг нас.

— А на это сколько потребуется месяцев? — я протянул вперёд правую культю. Вождь и грудастая орчиха дёрнулись. Кагата не шелохнулась.

— Ты прав, древнейший. Я подобрал неправильное слово. Но нет причин для скорби, ведь скоро твоё зрение восстановится, — в спокойном голосе Арката угадывались торжествующие нотки.

— Я это знаю, Аркат, — я быстро отключил канал мыслеречи от орка и пробился в сознание Кагаты, попросив ту остаться. Она остаться не могла, но пообещала вернуться так скоро, как только сможет.

Орки ушли. Я тяжело выдохнул, стараясь успокоиться. Сердце взяло настолько бешеный ритм, что едва не разрывало грудь, аж в животе отдавалась вибрация от мощных и быстрых ударов. Последние минуты стали для меня настоящим испытанием. Одно неверное слово и всё закончилось бы быстро. Но зато теперь ясно, что именно большегрудая орчиха владеет [Детектором лжи]. Страшный как похмелье после недельного запоя детектор, совмещённый с химическим оружием. Но даже эту тварь можно обмануть, если объясняться пространными выражениями. Ведь единственно лично виденный чёрный дракон — это моё отражение в воде.

Через какое-то время зашуршал полог шатра. Орчиха с металлическим браслетом на ноге по обыкновению своему встала рядом со входом.

— Спасибо, что пришла.

— Я не могла не прийти, ведь древнейший попросил об этом, — с будничной усталостью в голосе проговорила Кагата.

— Тогда могу ли я попросить