Тёмный час - Мария Леонидовна Сафонова

– Меня зовут Ник, – хищная улыбка, полная белоснежных острых зубов, исказила и без того пугающее лицо. – Мы еще встретимся с вами, мистер Дей.

Ник занес иглу. Мрак сгустился над его головой и окутал всю лавку. Кто-то в этой темноте сверлил меня внимательным, почти презрительным взглядом.

У меня перехватило дыхание. Послышался выстрел, треск, и чей-то низкий голос проговорил:

– Договор на Чарльза Дея уже был.

И через секунду наступила полная тьма.

Когда я очнулся, было темно. Уилл в панике твердил, что пытался привести меня в чувства несколько часов кряду, но у него так ничего и не получилось, и поэтому он закрыл лавку пораньше. Он надеялся, что я не буду его за это ругать.

– Не буду, конечно, не буду, – я рассеянно потрепал его за плечо. – Иди домой, дружище, мне как-то нездоровится…

Перед глазами плясали образы, которые я не хотел вспоминать: тени, собачий вой, очки и треск лампы… Кем был мой отец?.. Почему его забрали?.. Почему мое имя казалось Контролеру знакомым и что, наконец, значили слова о людях и нелюдях?..

Я долго осматривал левую ладонь в лупа-очки, но так и не увидел на ней царапины или пореза, хотя по ощущениям игла должна была оставить на коже хоть какой-то след.

Что-то изменилось… Я проверил мастерскую – но ничего. Все в моей каморке было неизменно: и очаг, и заваленный можжевеловый стол, и миллион шкафов, комодов и контейнеров. Золотой ключ, подаренный выродком, все еще лежал в ящике, там же, где я его оставил в последний раз…

Я пристально осмотрел лавку в надежде, что найду хоть что-то, что напомнило бы о произошедшем. Чем больше времени я на это тратил, тем тревожнее становилось. За окном висела вывеска «Темный Час. Часы, ремонт цепей, механизмов любой сложности, а также ювелирные услуги и детские игрушки», в углу по-прежнему стоял стул и витрины продолжали выситься вдоль стен – ничего не изменилось. На стенах все так же висели часы: с кукушками, напольные, стоящие и идущие… Все было как обычно, но одновременно как-то иначе.

Я дважды обошел лавку вдоль и поперек, пока не увидел на стене деревянную раму. Красивая, черная, лакированная, она была повешена на маленький гвоздик между моими первыми настенными и последними отцовскими часами. Внутрь нее был вставлен «договор с Чарльзом Деем на предоставление услуг Часовщика для жителей Зачеловечья», весь измазанный чем-то бордово-коричневым. Я не сразу понял, что это моя кровь. Хотя откуда взялась кровь, если на моей руке не было ни малейшего пореза?..

К рамке была прикреплена записка, на которой тем же витиеватым почерком красовалось:

«Не дождался пробуждения. Ушел на Риджент-стрит, в Лондон, к следующей лавке. Подписывать новый договор не пришлось, нашелся твой старый. С почином, Чарли! Твой Контролер Н.

P.S. Не волнуйся, я вписал в старый договор Принца Уильяма».

Я всмотрелся в бумагу – она выглядела куда желтее, чем та, которую я собирался «подписывать» сегодня. Острые, выцветшие от времени буквы гласили:

«Я, Чарли Дей, десяти лет отроду, обязуюсь стать Часовщиком после ухода своего отца, Гарольда Дея, и выполнять следующие правила…»

Руку и сердце

I

После того как в лавке появилась рамка с договором, дни начали лететь со страшной скоростью.

Виной этому стали не какие-то магические свойства чертовой измазанной кровью бумажки под стеклом, а воспоминания, которые настигали меня все чаще. Я проваливался в мысли прямо во время работы, а выныривал из них уже за полночь, когда Уилл, извиняясь за то, что так задержался в мастерской, натягивал пальто и исчезал в ночи. Я мало что помню из происходившего в тот зябкий и грязный февраль. Ко мне по-прежнему приходили клиенты, я по-прежнему исполнял заказы, по-прежнему учил и хвалил своего подмастерье за успехи… Но какие именно это были заказы? Чему я учил? За что хвалил?

Я ничего этого не помню.

Пожелтевший свиток перевернул все с ног на голову, и я внезапно осознал, что во мне не осталось ничего из прежней жизни – той, которая была до ухода отца, и слабо помню ту, которая размеренно шла до прихода Бильмо.

В тот февраль я только и делал, что бродил в лабиринтах своей памяти.

Первым отголоском, вспыхнувшим в сознании с отчетливой ясностью, была смерть матери: ее впалые глаза – в последние свои дни она жаловалась на кошмары и бессонницу, а я даже не мог купить ей снотворного – выручка в лавке была слишком мала; спокойно лежащие на груди холодные, покрытые красными пятнами руки…

Она умерла во сне, и я был малодушно рад, что она ушла спокойно, не мучаясь. Последние деньги, которых нам двоим едва хватало на лекарства и еду, пришлось потратить на услуги гробовщика.

На похоронах меня не было, я работал в лавке. Я не смог проводить мать в последний путь так, как полагается любящему сыну. Все, что я сделал, – это поцеловал ее в лоб перед тем, как остывшее, посиневшее тело вынесли на носилках из нашей комнатки два озлобленных санитара.

Что ж, я верю, что Берта Дей и по сей день покоится с миром. К сожалению, я ни разу не был на ее могиле и даже не знаю дату ее смерти.

Еще один очень смутный и неполный образ преследовал меня. Я никак не мог сложить единую картинку, только отдельные образы и ощущения вспыхивали в памяти: запах можжевельника, высокая табуретка и жар от камина. Образы не давали покоя ни в мастерской, ни в лавке, ни по ночам. Порою казалось, что мне не хватает одной маленькой детали, одной зацепки, чтобы все встало на свои места… но зацепка никак не находилась, сколько бы я ни бродил по нескончаемому лабиринту своего сознания.

Говорят, именно память делает человека человеком. Не знаю уж, насколько правы мыслители, но как только она начала ко мне возвращаться, я почувствовал себя одиноким. Вместо целого мира, родни, друзей и всего, что причитается иметь обычному англичанину к двадцати годам, у меня была только лавка, работа и старательный ученик. Я все чаще утопал в собственных раздумьях, стараясь отвлечься от действительности.

«Вернуться» обратно в лавку мне удалось только к концу марта, и эту историю, к