Великий Кузнец - 8 - Анри Олл

тропе с той особой, текучей грацией, что присуща всем кошачьим. Её уши, большие и подвижные, постоянно вращались, улавливая малейшие шорохи, а хвост, длинный и гибкий, ходил из стороны в сторону, словно маятник, отсчитывающий ритм нашего движения. Она была напряжена, но не напугана: скорее, сосредоточена, как охотник, вернувшийся с богатой добычей и теперь опасающийся, что эту добычу могут отнять. Она все больше ходила на своих двух ногах, как человек, лишь изредка становясь на четвереньки, к примеру: когда карабкалась по веткам деревьев или крышам на хуторе. Айрон, наш крылатый лисенок-компаньон, шёл рядом со мной. Его глаза были серьёзны и внимательны, а ноздри постоянно подрагивали, анализируя запахи леса, он все ещё был слишком молод, пусть и смахивал издалека на взрослую особь, и многое для него было впервые, как, к примеру, этот глубокий лесной поход.

И вот, пока мои ноги автоматически переступали через корни и камни, а руки машинально поправляли лямки рюкзака, в котором лежало, кажется, целое состояние, мой разум блуждал далеко отсюда, в прохладных, наполненных запахом старых книг и пергамента залах Библиотеки Висячих Садов. Я вновь и вновь прокручивал в голове всё, что успел прочитать об орихалке, об этом легендарном металле, что сейчас тяжёлым, почти сакральным грузом давил мне на спину.

«Кровь Богов», — вспомнил я название, которое эта руда приобрела среди алхимиков и мыслителей. И, положа руку на сердце, это название подходило ей как нельзя лучше. Когда я смотрел на эти алые, пульсирующие прожилки в сером камне, я действительно мог представить себе, что это кровь какого-то поверженного титана или божества, что пролилась на землю в незапамятные времена и застыла в камне, сохранив в себе искру той древней, непостижимой силы. Это сияние, слабое, но отчётливое, ритмичное, словно биение далёкого сердца, завораживало и пугало одновременно. Оно было… живым.

На втором этаже библиотеки, куда у меня был доступ, информации о подобных мифических рудах было до обидного мало. В основном это были общие понятия, разрозненные упоминания в трудах древних ученых и геомантов, сухие классификации и перечисления свойств. Никаких конкретных методов обработки, никаких рецептов сплавов, никаких техник ковки. Только туманные намёки и высокопарные фразы о «великой силе, что дремлет в крови богов». Я понимал, что все настоящие секреты, все практические руководства и трактаты находятся этажом выше, на третьем уровне, куда мне, как посетителю, лишь недавно получившему золотую карту, путь пока был заказан. И это осознание одновременно злило и разжигало во мне азарт.

Из того немногого, что я всё же смог почерпнуть, складывалась довольно противоречивая картина. С одной стороны, орихалк описывался как материал невероятной, запредельной ценности. Не просто редкий, а почти легендарный. Его месторождения, согласно трактатам, были столь же редки, как зубы у курицы, и каждое найденное такое место тут же становилось причиной для войн, интриг и передела сфер влияния между королевствами. Он был невероятно тяжёл в добыче: одно дело найти жилу, другое — извлечь руду, даже стальные кирки то и дело гнулись и ломались по несколько штук подряд. Хотя мне благодаря посоху и перстню это и не составило особого труда, но да, должен отметить, поддавался минерал неохотно, но я шел по его «венам» достигая минимального сопротивления и тем самым получив особо красивые и показательные образцы, испещренные ими. Однако, по мимо всего выше перечисленного, что было для меня, кузнеца, самым важным, эта руда была невероятно сложна в обработке. Обычный огонь, даже самый жаркий, который мог дать моя печь, скорее всего, был для него бесполезен. Требовались особые печи, особые техники плавки и, что самое важное, особые инструменты, которые сами по себе были артефактами. Рядовой молот, скорее всего не справился бы.

Но были и другие сведения, которые заставили меня, шагающего сейчас по ночному лесу, нахмуриться и сильнее сжать лямку рюкзака. Эти сведения были не просто настораживающими. Они были зловещими. Я вспомнил одну книгу, которую заметил почти случайно, когда уже собирался уходить. Она лежала на отдельном стеллаже, в секции с пометкой «Ограниченный доступ», но, видимо, по ошибке библиотекаря оказалась в пределах досягаемости. Это был трактат в переплёте из чёрной, словно обугленной, кожи, без названия на корешке. Когда я открыл его, первое, что бросилось в глаза, было заглавие на титульном листе, выведенное серебряными, потускневшими от времени чернилами: «Симфония бездны».

Внутри, на хрустких, пожелтевших страницах, исписанных мелким, убористым почерком, говорилось о вещах, которые выходили далеко за рамки обычной магии. Целая глава, под названием «Резонанс запретных ингредиентов с человеческой душой», была посвящена именно таким материалам, как орихалк. Я помнил, как мои пальцы похолодели, когда я читал строки, написанные каким-то безымянным автором, который, судя по тону, сам прошёл через тёмную сторону работы с этими субстанциями.

Там предупреждалось (нет, не предупреждалось, а почти умолялось) о том, что подобные мифические руды и металлы часто не являются инертными. Они обладают своей собственной, чуждой человеку волей. Отголоском того сознания, частью которого они когда-то были, или просто сгустком чистой, первобытной магии, что за долгие века обрела подобие разума. И эта воля, согласно трактату, была способна влиять на того, кто работает с металлом. Медленно, незаметно, как вода точит камень, она могла изменять своего владельца: развращать его помыслы, усиливать тёмные стороны его натуры, подталкивать к решениям, которые он никогда бы не принял в здравом уме, и, в конечном счёте, полностью поработить его, превратив в марионетку, одержимую единственной целью, которую диктовал металл.

«Что же», — подумал я, перешагивая через замшелое бревно и чувствуя, как сорок килограммов орихалковой руды в рюкзаке отзываются на это движение глухим стуком, — «подобного я пока не ощутил. Никаких голосов в голове, никаких тёмных желаний, никакой чужой воли».

Камни, что лежали у меня за спиной, были спокойны. Их сияние было ровным, пульсация — размеренной. Они не пытались со мной говорить или как-то влиять на мои мысли. Но я также понимал, что это ничего не значит. Возможно, воля руды просыпается только тогда, когда начинаешь с ней работать: плавить, ковать, зачаровывать. Возможно, она входит в резонанс с душой мастера именно в процессе творения, когда тот вкладывает в металл частицу себя. И, возможно, именно тогда, в горниле горна и под ударами молота, и начинается та незримая битва, о которой писал неизвестный автор «Симфонии бездны».

Поэтому, когда мы наконец вышли из леса к нашему хутору, и я увидел тёмный силуэт нашего дома на фоне звёздного неба, во мне созрело твёрдое решение.