Лишенные богов - Лиза Андерсон

– Тебе так не кажется? – проворчал Ксан, перехватывая очередного призрака теневой рукой и сжимая эфирную плоть до тех пор, пока тварь не развеялась прахом. – Возьми с собой пару отрядов. Замок нужно зачистить.

– Они слишком медлительны, – отрезал Макс, выпуская струю бэльфира в подлетающего врага. – Одному мне будет проще. Я отправлю сигнал к общей эвакуации и прибуду в цитадель, как только закончу здесь.

Ксан резко схватил Макса за плечо, заставляя того обернуться. В голове всплыла мысль, которая ядовитым шипом сидела там все те месяцы, что они готовились к удару Манна. Он долго не решался произнести это вслух, но сейчас время экивоков истекло.

– Не позволяй остальным Старейшинам зачищать свидетелей, – негромко произнес Ксан, глядя Максу прямо в глаза. – Найди другой способ заставить выживших молчать.

Макс выдержал этот взгляд и коротко кивнул:

– Я сделаю все возможное, Александрос. А теперь – спеши.

До замка, где Ксана ждала абсолютная неизвестность, оставались сотни миль. Он понимал: если рвануть на пределе физических сил, он выдохнется еще на полпути, не оставив резервов для боя. Ксан никогда не был из тех, кто бросается в пекло без разведки и подготовки, но сегодня правила изменились.

Это был капкан, который он видел насквозь, но в который был обязан шагнуть. Орден не мог игнорировать орду орканов, а Ксан не мог оставаться здесь, зная, что Вик беззащитна. Мысль оставить ее одну была для него невыносимей любой смерти.

С коротким, почти облегченным выдохом, словно сбрасывая груз долгого дня, Ксан скользнул в родную стихию – он растворился в тенях и на бешеной скорости устремился прочь.

Глава 30

В самые беспросветные мгновения человеческого бытия рождается возможность. Никто не знает, откуда протянется рука помощи и кому выпадет жребий сделать решающий выбор. Но время от времени в человеке пробуждается сила, позволяющая ему стать чем-то большим, чем он был доселе.

Терренс Верн, «Теории трансмогрификации» (Нью-Йорк, 1999)

Она падала.

И падала.

И падала.

Долго, бесконечно долго, словно в затяжном ночном кошмаре.

Тело казалось невесомым, лишенным опоры, но в то же время наливалось свинцовой тяжестью, пока она погружалась в бездну.

Но пробуждения не случилось. Она не почувствовала под собой мягкую перину, не выдохнула с облегчением, осознав, что все это – лишь игра воображения.

В этот раз это не было фантазией.

Это было реальностью – и она продолжала… падать.

Глубже и глубже.

Проваливаясь в саму себя, в бездонный колодец на задворках собственного разума.

По мере того как Вик погружалась во тьму, пространство вокруг нее становилось осязаемым.

Серый густой туман, похожий на пепельный дым догорающего костра, сдавливал грудную клетку.

Каждая попытка сделать вдох наполняла легкие ледяным паром.

Холод проникал под кожу, превращая кровь в острые осколки льда, сковывающие вены.

Тишину этого внутреннего склепа разорвал нечленораздельный вопль.

Звук, полный первобытной муки, который, казалось, принадлежал не ей, а самой смерти.

Бесформенные тени кружили в сером мареве. Были ли они такими же пленниками небытия, падающими сквозь пустоту?

Вик не помнила, как оказалась здесь.

Вик не помнила ничего.

Субстанция вокруг стала плотной, почти осязаемой, замедляя ее движение. Она отчаянно хватала ртом воздух, но легкие наполняла лишь холодная пустота.

Наконец она ударилась о поверхность.

Эта «земля» ничем не отличалась от тумана, но падение прекратилось.

Вик лежала на невидимом полу, задыхаясь в попытке сделать хотя бы один настоящий вдох.

Перед глазами все плыло, сознание пульсировало от нехватки кислорода.

«Сколько раз, – мелькнула горькая мысль, – мне суждено умереть за один этот день?»

Руки и ноги налились свинцом, отказываясь подчиняться воле. Вик барахталась в серой вязкой массе, но каждое движение лишь сильнее увязало в ней, как у мухи в паутине. Она боролась с отчаянием обреченной, пока наконец не сумела перевернуться на живот.

Уперев ладони в зыбкую опору, она попыталась оттолкнуться. Локти мелко дрожали от запредельного напряжения, но едва ей удалось приподняться, как сама атмосфера этого места превратилась в гигантскую невидимую ладонь. Она придавила ее сверху, тяжелым и властным жестом вминая обратно в бесформенный пол.

С трудом приподняв голову, Вик замерла: прямо перед ее лицом лежали две ладони.

Она мгновенно их узнала.

Это были ее руки.

На указательном пальце левой руки белел шрам в форме полумесяца.

Вик отчетливо вспомнила, как его получила.

Ей было семь – или около того. Она помнила ту старую табуретку в горошек, которую вытащила из-под раковины, чтобы казаться выше. Она стояла на ней босиком, пошатываясь на хлипких ножках, и старательно резала овощи для ужина, пока мать не отвернулась. Одно неловкое движение – и лезвие вошло в плоть.

Мередит была рядом.

Мередит.

Ее мама.

Перед внутренним взором Вик всплыл образ матери – копна рыжих волос, вечное движение, неукротимая энергия. У мамы были те самые мягкие руки, которые с каждым годом становились все больше похожи на руки самой Вик. Она помнила их прикосновение: как мама бережно обхватывала ее лицо ладонями и запечатлевала поцелуй на лбу.

Боже, как сильно она ее любила. В их маленькой вселенной мама была ослепительным солнцем, а Вик – лишь крошечной, зависимой планетой, обреченной вечно вращаться на ее орбите. Она была готова провести так целую вечность, согреваясь в лучах этой безграничной любви.

Лицо матери озарилось той самой широкой, открытой улыбкой, от которой всегда становились видны десны – верный знак ее искренней радости. Но в один миг этот свет погас. Острое лезвие сорвалось, глубоко рассекая кожу, и на чистую доску хлынула кровь.

Мередит метнулась к столу, на ходу подхватывая полотенце. Она прижала ткань к ране с отчаянной силой, стараясь унять пульсирующую кровь, и все шептала, как заведенная: «Прости меня, милая, прости…»

Она вспомнила плач. Но это была не она – по крайней мере, ей так казалось.

Это плакал Генри.

Генри.

Тогда он был совсем крошечным, еще меньше ее самой. Он сидел в детском стульчике в дальнем углу кухни, дрыгая ножками и выкрикивая свои требования, как маленький тиран.

Но увидев кровь, он внезапно замолк, а затем залился слезами. Может, его напугал вид алой лужицы на столе, а может – ее собственная реакция. Она была