Чудесные механизмы - Цинхань Цэцэ

– Это все дела былые, теперь я просто калека, госпожа, не стоит больше об этом говорить, – хрипло сказал Чу Юаньчжи, прислонившись к стене и не двигаясь

– Калека? А вот я так не думаю. За последние два месяца вы совершили несколько громких дел.

Эти слова А-Нань вызвали у Чу Юаньчжи удивление, он с недоумением поднял на нее глаза.

– В восьмой день четвертого месяца ваше уникальное семейное искусство «Шестиконечный гром» было применено в Шуньтяньфу, в результате чего были дотла сожжены Три больших дворца Запретного города, – А-Нань с удовлетворением наблюдала, как на лице Чу Юаньчжи появляется ошеломленное выражение, и продолжала: – Кроме того, несколько дней назад на почтовой станции Ханчжоу вспыхнул пожар, погиб евнух, прибывший из столицы расследовать дело о поджоге Трех дворцов. Так вот этот евнух, по фамилии Бянь, перед смертью оставил иероглиф «Чу» – фамилию вашей семьи.

– Не может быть! – воскликнул потрясенный Чу Юаньчжи

– Почему же не может? Если рассуждать логически, я считаю, очень даже может. – Самодовольно улыбаясь, А-Нань чуть ли не закинула ногу на ногу. – Вы тайно пробрались в столицу, сожгли Три больших дворца с помощью «Шестиконечного грома», а затем обнаружили, что евнух Бянь проследил за вами до Ханчжоу. Тогда вы, недолго думая, подожгли почтовую станцию, чтобы убрать свидетеля вашего преступления. Кто бы мог подумать, что Небесное правосудие не дремлет! Перед смертью евнух Бянь оставил имя убийцы, позволив нам выйти на ваш дом. Но даже когда мы, расследуя преступление, пришли к вам, вы попытались применить механизмы, спрятанные у вас в доме, что привело к огромным потерям среди расследующих это дело. Какое ужасное преступление!

– Этого не было! – Чу Юаньчжи протянул вперед свои дрожащие руки, оправдываясь. – Чтобы покинуть мастерскую Чжоцяо, я заплатил цену – покалечил свои руки. Госпожа, посмотрите на меня, калеку, как я мог устроить поджоги в Шуньтяньфу и на почтовой станции, как я мог убивать людей?

– Вот как? А кто сказал, что покалеченными руками нельзя убивать? Я видела, как вы прошлой ночью пытались убить нас – действовали безжалостно.

– Прошлой ночью я действительно… я заслуживаю смерти. – Лицо Чу Юаньчжи посерело. – Я думал, что вас подослали люди из мастерской Чжоцяо, чтобы доставить мне неприятности…

– Всего лишь подумали, и этого стало достаточно для такого жестокого нападения? Господин Чу, а вы действительно привыкли на широкую ногу действовать! Не зря ваши предки создали такое выдающееся искусство, передававшееся из поколения в поколение.

– Гром и огонь опасны, они способны погубить бесчисленное количество невинных жизней, а наше семейное искусство «Шестиконечный гром» – мастерство особенно опасное и злое. Если такое губительное мастерство исчезнет вместе с моими руками, это будет благом для мира. – Чу Юаньчжи говорил тихо, но в голосе его чувствовалась решительная твердость. – Поэтому я и предпочел отдать сына работать в таверну резать кур и уток, чем позволить ему узнать эту семейную тайну. Я хочу, чтобы наше семейное учение прервалось на моем поколении, навсегда исчезнув из этого мира!

Услышав его горячую речь, А-Нань не прониклась, а, наоборот, фыркнула со смехом и встряхнула судебными протоколами:

– Ну, раз так, тогда, по вашему желанию, господин Чу, я посчитаю вместе с вами. Итак, господин Чу, вы установили дома убийственные ловушки, угрожали чиновнику императорского двора, путешествующему инкогнито. По закону… – тут А-Нань обернулась и спросила Чжу Юйхэна, стоящего за дверью камеры. – Эй, А-Янь, какое там по закону наказание?

– По законам нашей страны покушение на жизнь чиновника, независимо от ранга, считается мятежом и предательством, – спокойно ответил Чжу Юйхэн. – Зачинщика казнят через обезглавливание, его родственников ссылают за тысячу ли от столицы, а жен и детей обращают в государственных рабов.

Голос Чжу Юйхэна был негромким, тон ровным, но только он сказал это, как лицо Чу Юаньчжи сразу же стало серо-зеленым, а измученное тело резко выпрямилось и одеревенело.

– Как ужасно! – с притворным вздохом сказала А-Нань. – Господин Чу, вас казнь ожидает. У вас есть еще родственники? Их ждет ссылка. Вашей жене, боюсь, придется встать на учет в Музыкальную палату [134], да и вашему сын тоже не избежать последствий, подумать только – в таком юном возрасте придется опуститься до низшего сословия! Мне кажется, Бэйхуай довольно симпатичный, как бы в будущем не стал игрушкой для других, мальчиком-любовником или фаворитом…

Чу Юаньчжи пристально смотрел на нее, на его лице лежала печать смерти, но во взгляде, казалось, пылало пламя.

А-Нань встала, легко отряхнула юбку и улыбнулась:

– Господин Чу, поздравляю, ваше желание исполняется! Ваше уникальное семейное искусство определенно прервется, ведь ваша семья скоро прекратит свое существование.

Выйдя из камеры, А-Нань прокралась в соседнюю комнату, где отдыхали тюремные надзиратели, и с оживленным видом спросила у Чжу Юйхэна:

– Ну как? Я была очень суровой и злой? Мы же окончательно запугали Чу Юаньчжи, он теперь у нас на крючке, да?

Чжу Юйхэн с немым укором взглянул на нее, затем перевел взгляд на улицу и тихо сказал:

– Тише. Я приказал привести сюда жену Чу Юаньчжи.

Послышались шаги, и вошла госпожа Чу, выглядевшая еще более исхудавшей, чем прошлой ночью.

– Юаньчжи! – горько воскликнула она, только переступив порог.

А-Нань, большая любительница сплетен, услышав горестный возглас госпожи Чу, тут же выскочила из комнаты и, подкравшись к железной решетке на двери, принялась подглядывать. Такой подлый поступок вызвал у Чжу Юйхэна презрение, но он все же носком ноги пододвинул девушке табуретку, давая понять, что можно сидеть и слушать открыто.

Чу Юаньчжи с тоской поглаживал лицо жены, его голос был хриплым:

– Би-эр… Би-эр, с тобой все… все хорошо?

– Да, – выдавила из себя госпожа Чу и спросила: – А ты как?

Чу Юаньчжи не ответил, лишь дрожащими руками схватил руку жены и, напрягая горло, с трудом выжал несколько слов:

– Бэйхуай… Где Бэйхуай?

– Он… – Госпожа Чу застыла, отвернулась и, рыдая, проговорила. – У него сегодня в кабаке много работы, вот и не пришел…

– Не может быть! – Голос Чу Юаньчжи вдруг стал громче. – С Бэйхуаем что-то случилось?!

Госпожа Чу закрыла лицо руками и горько заплакала, не успев ничего сказать. Чу Юаньчжи крепко сжал ее за плечи, деваться было некуда и, тяжело дыша, она сказала:

– Сегодня утром… Бэйхуай хотел пойти со мной, но только мы вышли за ворота, как его… как отряд солдат… его посадили в повозку… Я бежала, бежала изо всех сил, но не смогла, не догнала, я до сих пор не знаю, куда его увезли…

Чу Юаньчжи тяжело вздохнул, но в этом звуке уже не было горя или тоски, лишь пустое отчаяние. Дрожащей рукой он нежно коснулся лица жены, стирая следы слез с ее изуродованной огнем щеки,