Демонхаус - Софи Баунт

* * *

Дом сорок семь – обитель молчания.

Со мной никто не разговаривает. Сара меня ненавидит. Рон меня ненавидит. Инга делает вид, что тоже ненавидит меня, чтобы Рон был спокоен, а когда натыкается на меня, то опускает голову и разглядывает ногти. Иларий прячется: его я сам избегаю.

Теперь есть только Ричард, который большую часть времени проводит в отключке на подоконнике. И это довольно странно. Разве попугаи долго спят? Я попробовал его разбудить, ткнув в крыло пальцем, так он грохнулся на пол – и не проснулся! Я уложил его обратно и сделал вид, что ничего не было. Потом, правда, признался, но Ричард лишь фыркнул. Сидит теперь перья начищает на спинке соседнего массивного стула. Мебель в столовой добротная, старинная, тяжелая и, естественно, в готическом стиле – я называю это стилем вампирской депрессии. Еще и картины на стенах столовой кошмарнее некуда, какие-то жуткие черно-серые абстракции, нарисованные алкоголиком-шизофреником. Будто Дракула насосался крови пьяниц и решил создать своей рукой (возможно, и ногой или членом) предметы интерьера.

Любуясь этими произведениями искусства, я ковыряю вилкой бедро жареной курицы. Аппетит на нуле. Ричард своровал с моей тарелки ляжку, и я поражаюсь, как этот каннибал обгладывает кость. А еще злюсь, что не могу поужинать в гостиной. Точнее могу. Но там Инга и Рон милуются. Если раньше они старались вести себя сдержанно, то сейчас, когда я появляюсь в поле зрения, разыгрывают страстный спектакль с лобызаниями.

Я никогда не проявлял чувств на людях. Для меня это дико. Видимо, из-за воспитания, ведь мать бросила нас, когда мне и четырех не было, отец не водил домой женщин, а слово «секс» и все, что с ним связано, было чем-то таинственно-страшным. Даже сегодня я могу смутиться, если кто-то начнет обсуждать свою интимную жизнь – еще хуже мою, – из глубин подсознания выползает склизкое чувство, которое я испытывал, когда отец ловил за непотребствами – просмотром эротических журналов, добытых в школе.

Попытавшись прожевать кусок курицы, я осознаю, что это бесполезно. Моя голова занята Сарой. И в горло даже еда не лезет. Мне дурно. Я вспоминаю ее взгляд и унываю еще сильнее. Сара думает, что я не замечаю ее печали, а я-то как раз все вижу, привык замечать любые (самые микроскопические) нотки разочарования или гнева, за ними следовали жестокие наказания вечером, ведь отец не сразу говорил, в чем я провинился.

Старый страх вернулся в причудливой форме: ракурс камеры моего сознания теперь направлен исключительно на ведьму, отчего буквально едет крыша. Весь день Сара смотрела так, словно я ее не интересую, будто я ее не задел, однако это неправда. Я читаю тоску, обиду, отчаяние. Ярость! Она презирает меня. Или ненавидит саму себя за то, что чувствует?

Я уверен, что видел слезы в глазах ведьмы. И это худшее на свете – я предал ее, она думала, что слова о любви искренни, а получается, что я лживый урод, ничем не лучше Висы.

– Грустишь?

Жестикуляцией я показываю Ричарду, как закручиваю на шее петлю, чтобы повеситься.

– Из-за Лари?

– Прошу, не говори мне о нем.

– Брось ты это. Ну подумаешь, тебя слегка охомутали. С кем не бывает?

– Я не о нем… не о ней, тфу! Не о том думаю.

От мыслей о друге, о том, что Иларий и Алиса страдают, становится вдвойне паршиво. Алиса все-таки девушка, а я обидел ее не меньше Сары. Почему я разочаровываю всех женщин, с которыми общаюсь? Собственная мать – и та меня бросила.

– А-а-а… о Саре, значит, – соображает Ричард, прыгая по столу и пытаясь разблокировать свой смартфон, от которого он забыл пароль. – Помиритесь.

– Помиримся? В ее глазах я – похотливая свинья!

– Ты мужчина. Мужчина, у которого давно не было девушки, – напоминает Ричард, будто это что-то меняет. – Подумаешь, сорвался. Не все так ужасно.

– Видимо, что-то ужасное есть, достаточно посмотреть на отвращение во взгляде Сары.

Ричард покрывает свой телефон нецензурной бранью, продолжая вспоминать пароль.

– Это обида, мой дорогой друг, – отвечает он уже спокойно. – И это поправимо. С другой стороны, может, ревность, наоборот, полезна? Может, напротив, стоит ее вызвать в такой, как Сара? Боль, которую мы испытываем из-за ревности, порой позволяет кое-что осознать и начать дорожить тем, кто у тебя есть. До того как со мной случился птичий конфуз, я не задумывался, как сильно люблю Кэт, а еще я был шикарен, самоуверен. Я вообще не знал, что такое ревность! Разве мог кто-то быть лучше меня? Да я тебя умоляю! Потом покажу свои фотки, охренеешь, я был греческим божеством, не хуже Аполлона. Детка, я гребаный Дориан Грей, девушки дохли от счастья, когда я их касался, до встречи с Кэт любой поход на улицу заканчивался стонами моей новой телоч…

– Рич, я понял, – перебиваю я его словесный водопад.

– Короче, я был само совершенство, но затем я стал… этим, – он разводит крылья в стороны. – И кое-что понял. Особенно понял то, как я люблю Катю…

Я задумчиво гоняю кусок помидора по тарелке. Ричард в чем-то прав. Сара была холодна ко мне – никаких эмоций! – но, когда я проявил «интерес» к другой, появилась реакция. Пусть негативная, но она выказала неравнодушие. И это прекрасно. У неприступной ведьмочки есть чувства ко мне. Я был на верном пути. А теперь? Как поступить? Пойти извиниться или ходить безразличным?

Сложный вопрос. С ведьмой все не как у людей. Строит из себя королеву с ледяным сердцем. Ха! Таким уж ледяным? Это ее маска. Мы все носим маски: накапливаем их с рождения, постоянно меняем, пока не находим ту самую, за которой можно спрятаться.

Ричард радуется, что наконец разблокировал телефон, а я хочу запихнуть себе в уши скатерть, ибо этот придурок включил знаменитую песню из фильма «Титаник» и подпевает.

– Можешь включить что-нибудь повеселее хотя бы?

Ричард чешет лапой голову, а потом включает «Макарену» и прыгает по столу, размахивая длинным красным хвостом.

– Бля, ну не настолько…

– Похвально, что ты еще не напился, как обычно, – напевает Ричард.

Мне становится как-то обидно.

– Я немного пью, – бормочу я, катапультируя вилкой помидор прямо в голову Ричарда.

– Да, лишь утром, днем и вечером, – возмущается Ричард. – По расписанию, молодец.

Я протяжно вздыхаю и отмахиваюсь. Ричард и здесь прав, мне пора завязывать.

– Я пью дорогой алкоголь и по чуть-чуть, ясно? Между прочим, у аристократов было нормально выпить тот же бокал вина на обед и ужин.

– О, excuse me, господин, вот вам монокль, – Ричард кидает мне в