Демонхаус - Софи Баунт

Инга обнимает мою шею и касается языком губ, чуть надавливает.

– Погоди, – торможу я ее, – а Рон? Когда он узнает…

– Если он узнает, – поправляет Инга. – Если ты не скажешь, как он узнает?

Она снова целует меня. Сначала я намереваюсь ее остановить, но потом вспоминаю каждое отвратительное слово Сары обо мне и отвечаю на поцелуй Инги, посылая весь мир к черту…

Глава 34

Разбитые сердца

– Я не знаю, что делать! Он ураганом ворвался в мою жизнь и сметает реальность, – взвываю я перед большим зеркалом на туалетном столике.

В отражении – Катерина с зеленой огуречной маской на лице и в своей любимой черной шапке-носке, она курит через мундштук и кивает каждому моему слову.

– Ты не маленькая девочка, Сара, – напоминает подруга, стряхивая пепел. – Сама понимаешь. А вот я не понимаю. Не понимаю проблемы. Почему бы тебе не признать, что он тебе дорог.

– Ты в своем уме? – негодую я. – Я убила его. Убила, на хрен! Ответить взаимностью равно дать надежду, а ее нет.

– Важно не что произошло, а почему. Ты выполняла приказ. Не более. Даже сам Рекс это осознал. Почему не можешь ты?

– Потому что это неправильно! К тому же ты ошибаешься. Да, он нравится мне. Он… не знаю… удивительный человек. Когда он рядом, я чувствую себя…

– Любимой?

– Живой, – вздыхаю я и подпираю ладонями голову. – Самой живой на свете. Сердце из горла вот-вот выпрыгнет, а ведь начиналось все просто как легкий флирт, что ли, я не придала значения, никогда подобного не чувствовала, понимаешь? Мне нужно избавиться от мыслей о нем. Просто помоги. Проведем обряд. Разорву эмоциональную связь с ним.

– О, зайка, – качает головой Катерина. – Глупости. Не лишай себя того, что тебе так необходимо.

– Мне необходимо успокоиться!

Я едва не ударяю по зеркалу кулаком.

– А мне кажется, что сердце жаждет любви, – продолжает издеваться Катерина.

– Вздор!

Я сжимаю кулаки, разрезая ногтями кожу. Я не люблю Рекса. Я отказываюсь – отказываюсь! – его любить, отказываюсь становиться безмозглой дурочкой, по-идиотски улыбающейся вульгарным шуточкам мужчины; воображать совместное будущее или тошнотворно-нежные ночи. К дьяволу все! Я клятвенно обещала себе больше никогда никого не подпускать, кроме Волаглиона (безысходность!), но сейчас стою в опасной близости от обрыва, спрыгнув с которого, предам саму себя.

И все же… сволочь, он настоящая сволочь!

Крутится рядом, распевая любовные дифирамбы, думает, будто овладев мной, выберется из дома. Стоило оставить его в кандалах до полнолуния. Но я не сделала этого потому… О, преисподняя, потому что! Всем знакомо это чувство: пульс учащается, губы пересыхают, ноги подкашиваются, здесь вариантов немного: грипп или страсть. Рекс меня волнует, да. Я не хочу поддаваться его чарам, однако разрешаю себе держать его рядом. Идиотка…

– Сколько бы ты ни возмущалась, и слепой заметит твои чувства, – идет напролом подруга.

– Все сложнее!

– Послушай, милая, любовь – вещь неудержимая, бесконтрольная, таинственная. Рекс – океан. А ты стоишь посередине на безжизненном утесе и должна добраться до острова неподалеку. В любом случае придется прыгать. Твоя задача – плыть, окунуться в эту воду. – Катерина достает из колоды карту колеса фортуны и подносит лицевой стороной к отражению. – Поддайся чувствам. Пусть они поглотят тебя, подобно морской пучине, затем случится одно из двух: либо окажется, что ты русалка, либо поплывешь к берегу. Однако если ты так и не решишься, то умрешь одинокая на безжизненном утесе.

Катерина внимательно следит за каждым моим движением, не упускает ни одной реакции. Она – мастер игр разума, читает окружающих не хуже своих карт и за день выдает больше выводов о людях и их проблемах, чем я за всю жизнь.

– Повторяю, я не люблю Рекса.

Звучит фальшиво и неубедительно.

– Разве он не занимает твои мысли?

– Да, ведь его скоро не станет. Навсегда!

– И почему тебя это волнует?

– Я…

– Ты хочешь его любви.

– Хватит! Я вызвала тебя не за этим!

– Нет, ты вызвала меня, чтобы совершить обряд избавления от чувств, которых у тебя нет. Так?

Я хочу разбить зеркало. Катерина права. Но все не так однозначно. Рекс дал мне некое ощущение жизни, а я что угодно отдам, чтобы почувствовать себя настоящим человеком, а не мумией, запертой в саркофаге вторую сотню лет. Я не уверена, что я вообще настоящая, а не тень той Сары, которой родилась. Живой Сары! Реальной. Свободной…

– Ладно, скажи другое. Рекс тебя любит?

Я теряюсь.

– Думаю, я ему нравлюсь… по-настоящему… и у него есть некие чувства ко мне, как ни странно… я ведь его убила.

– Ты улыбаешься, – подмечает Катерина.

– Ой, заткнись!

Она смеется.

Я хочу рассказать больше, как вдруг чувствую какой-то всплеск энергии в другой комнате. Иногда такое бывает. Дом стал частью меня, и такие всплески порой таранят мои мозги, вынуждая обратить внимание на их источник. Я прошу Катерину подождать секунду и беру в руки другое небольшое, косметическое зеркало, сосредотачиваюсь на источнике. Поверхность зеркала вихрится, собирается в картинку.

– В чем дело? – волнуется Катерина, видя мое лицо.

С размаху я разбиваю зеркало о стену.

На другом конце дома Рекс страстно целуется с Ингой.

Едва дыша, я выговариваю:

– Забудь все, что я сказала.

* * *

Обнимая подушку, я открываю глаза.

На часах двенадцать дня и, учитывая, что я скоро сдохну, сплю я весьма душевно. Ей-богу, идиот. Почему я вообще сплю, остается секретом, ведь я мертв, но дрыхну дольше, чем при жизни, так что фраза «спит как убитый» обретает новый смысл.

При этом мне снятся десятки кошмаров, они сменяются подобно секундам на циферблате, покрывают кожу холодным потом каждую ночь. Иногда мне снится дедушка Александр, закованный во льду озера; два раза снились девочки с картины Сары, блуждающие в туманном лесу, но чаще всего – отец. Мое детство.

До того, как погиб в доме сорок семь, я думал, что оставил воспоминания об отце в прошлом, но нет. Я ношу их с собой в глубинах подсознания. Они терзают психику и, возможно, даже частично управляют моими решениями.

Последнее время из моей головы не выходит странный вопрос. Похожи ли мои чувства к Саре и чувства к отцу?

Я любил отца, потому что у меня не было выбора. Я был пленником, который мог лишь радоваться просветлениям в его рассудке, минутным слабостям, когда он давал тепло и заботу, а потом в любой момент, точно вулкан, он мог взорваться, и я