Ещё не люди - Михаил Валерьевич Булыух

Мы много говорили не только о перерождениях и древнем человеческом мире. Счастье жаловалась на конкретных членов группы, рассказывала, кто опять украл волокна из её заготовки, спорила со мной о маршрутах и называла часть найденных мной красивых камней мусором. Я в ответ мог сообщить совершенно бесполезное наблюдение о забавной походке молодого самца или о том, что очередное крепление сделано хуже моего.

За миллионы лет я привык к тому, что подавляющее большинство человеческих мыслей никогда не покидает голову. Поэтому возможность сказать кому-то вещь, которая вообще не нужна для выживания, и получить в ответ другую столь же ненужную вещь оказалась неожиданной роскошью. Я впервые понял, насколько большая часть обычной человеческой близости строится не на важных разговорах, а на том, что тебя интересует даже чужая ерунда.

Именно поэтому серьёзные ссоры тоже стали настоящими. Однажды я решил уйти за обсидианом перед ухудшением погоды. Счастье показала на облака, уровень небольших потоков и напомнила, что обратная дорога с грузом займёт больше времени; я оценил расстояние и решил, что запас всё равно достаточен.

Она предложила отложить поход, а я отказался. Счастье продолжала настаивать, и через некоторое время практический спор превратился в борьбу двух людей, каждый из которых уже защищал не только расчёт, но и право самому решать. Я показал, что пойду один и не стану подвергать риску группу, после чего она раздражённо прекратила убеждение.

Обсидиан я действительно нашёл. На обратном пути один из боковых потоков поднялся значительно быстрее ожидаемого, поэтому выбранное место перехода оказалось непроходимым; пришлось подниматься вдоль русла, искать другой участок и провести ночь отдельно.

Когда я вернулся следующим утром, Счастье сидела на широкой ветви и увидела меня задолго до подхода. Обычно после чужой ошибки она умела одним движением сообщить всё содержание человеческой фразы «я же говорила», но на этот раз не сделала даже этого. Именно молчание оказалось неприятнее любой насмешки.

Я устроился рядом и попытался объяснить, что первоначальный расчёт не был безумным: пройти туда получилось, вода действительно поднялась быстрее обычного, а запас времени почти хватил. Счастье выслушала до конца и ответила, что разумный расчёт способен привести к плохому результату, а факт моего возвращения не превращает решение задним числом в хорошее.

Возражение нашлось только одно: я всё равно считал риск допустимым. Она признала право на такую оценку и одновременно показала, что ей не обязано нравиться, когда я использую это право, после чего некоторое время мы сидели рядом без разговора.

К вечеру раздражение ушло, но ощущение дистанции осталось. Тогда я впервые прямо признал, что одиночная ночь оказалась неприятна не из-за холода, воды или отсутствия группы; мне не хватало именно её. Счастье несколько секунд делала вид, будто сообщение недостаточно ясно, затем придвинулась ближе и перестала изображать непонимание.

Любовь не появилась после одной сцены. Она складывалась из сотен подобных выборов: кого ждать, кому первому показывать новую находку, рядом с кем садиться вечером и чьё отсутствие начинает менять весь день. Когда наши отношения стали ещё и физически взрослыми, это не ощущалось отдельным открытием; тело просто догнало связь, которая существовала значительно раньше.

Утром после первой такой ночи мы вместе отправились кормиться и почти сразу начали спорить о блестящем камне, который я хотел сохранить, а Счастье считала бесполезным. Именно этот совершенно обычный спор почему-то убедил меня сильнее всего, что произошло не случайное спаривание двух членов группы, а продолжение того, что уже давно стало нашей общей жизнью.

11

Первую беременность Счастье заметила раньше меня. Изменения происходили постепенно, поэтому некоторое время она только предполагала, затем стала увереннее и наконец показала мне последовательность, которая не оставляла сомнений. Моя реакция удивила даже меня самого: за прежние жизни я видел множество беременностей и родов, в том числе собственных детей, но впервые мать ребёнка понимала происходящее тем же человеческим сознанием.

Мы оба прекрасно знали, сколько всего может пойти неправильно. Именно это знание делало ожидание одновременно легче и тяжелее: можно было избегать части рисков, выбирать пищу, следить за травмами и не делать очевидных глупостей, но ни один опыт не гарантировал благополучного результата. Счастье переносила беременность достаточно хорошо, а я постепенно начал раздражать её чрезмерным вниманием ещё задолго до родов.

Во время самих родов это стало особенно заметно. Она несколько раз показывала, что моё постоянное хождение рядом ничем не помогает, после чего я отходил, заставлял себя заняться водой или подготовленными волокнами и через несколько минут снова возвращался проверить состояние. Счастье сначала злилась, потом устала даже от этого и просто перестала реагировать на мою бесполезную суету.

Ребёнок родился живым и достаточно быстро начал дышать. Когда маленькие пальцы нашли шерсть матери и крепко вцепились, напряжение ушло настолько резко, что я некоторое время просто сидел рядом и наблюдал, а Счастье, измученная значительно сильнее меня, всё-таки нашла силы сообщить, насколько незаменимой была моя помощь.

Сын рос нормально, и первые месяцы мы сознательно не пытались проверять его на человеческую память. Любое необычное движение младенца слишком легко принять за желаемый признак, а доказательство требовало поведения, которое невозможно объяснить обычным развитием. Мы дождались, пока руки станут достаточно управляемыми.

Тогда Счастье усадила сына перед собой и повторила первый жест, которым когда-то проверяла меня: коснулась собственной головы, затем его. Ребёнок сразу заинтересовался пальцем матери, поймал его и попытался потянуть в рот. Я протянул короткий шнур, который сын немедленно отправил в рот уже целиком, после чего мы переглянулись и решили, что тест пока не состоялся.

Через несколько дней попробовали снова. На этот раз ребёнок дольше исследовал волокно руками, намотал на запястье, случайно затянул петлю и рассердился, когда не смог освободиться. Позже он научился распутывать простые захлёсты и действительно оказался очень сообразительным, но ни разу не построил намеренно несколько разных узлов.

Я продолжал искать признаки значительно дольше Счастья. Сын быстро перенимал простые жесты, раньше многих детей начал кивать в понятных ситуациях и вообще рос наблюдательным, поэтому почти любое удачное действие хотелось проверить ещё раз. Однажды я снова достал шнур, и Счастье остановила руку прежде, чем успел отдать.

Она забрала волокно, отложила в сторону и притянула сына к себе. Затем показала простое сообщение: он наш, и этого достаточно. Я некоторое время смотрел на ребёнка, который уже переключился на шерсть у неё на груди, и понял, что очередная проверка больше не служит поиску знания; я просто не хотел окончательно отказаться от надежды,