Ещё не люди - Михаил Валерьевич Булыух

и извлекли то, что осталось внутри. Несколько дней казалось, что организм справляется, однако затем область начала опухать, а Счастье всё осторожнее ставила стопу на землю. Оба слишком хорошо знали, что небольшая рана способна стать серьёзной проблемой, если инфекция продолжит развиваться.

Пришлось снова промывать повреждение и очищать всё, до чего удавалось безопасно добраться. Для наружной повязки мы использовали знакомые листья, которые в прежних жизнях несколько раз оказывались полезными; я не знал точного вещества и не собирался изображать фармаколога, поэтому главными оставались очистка, защита и наблюдение. Растительную массу размяли и разжевали, уложили на место и закрепили волокнами.

Счастье поправила крепление и спокойно оставила повязку на ноге. Я некоторое время наблюдал за ней, пока она не заметила странное внимание и не спросила причину. Тогда пришлось рассказать, сколько прежних пациентов после долгой обработки наружной раны первым делом снимали нанесённую массу и съедали.

Счастье выслушала и сразу указала на мой рот. Я ведь сам только что жевал листья, поэтому пришлось объяснять разницу между приготовлением и употреблением, но она посмотрела на повязку, потом на меня и явно не сочла различие настолько принципиальным, как хотелось. В итоге я бросил в неё оставшимся листом, Счастье увернулась и ответила другим, а разговор о медицине закончился значительно менее научно, чем начинался.

Рана заживала медленно. Отёк постепенно уменьшился, движение стало легче, но несколько недель Счастье всё равно приходилось беречь стопу и чаще оставаться рядом. Именно эти спокойные вечера впервые заставили нас всерьёз обсуждать не саму смерть, а возможную разлуку после неё.

Если Счастье умрёт первой, где родится дальше? Если я проживу нынешнее тело ещё много лет, а затем последую за ней, окажемся ли мы хотя бы в одном регионе? Можем ли родиться в разное время настолько сильно, что один успеет прожить целую жизнь, пока другой ещё находится в предыдущей? Ответов не было.

Мы встретились один раз за несколько миллионов лет. Раньше эта цифра казалась почти доказательством бесконечности времени, но после смерти сына получила совсем другой смысл: даже если смерть действительно не конец, между двумя встречами может оказаться такой промежуток, что для живущего он почти не отличается от окончательной потери.

Однажды Счастье собрала несколько плоских камней и начала складывать небольшую пирамидку. Первый вариант развалился ещё до завершения, второй продержался чуть дольше, а после очередного падения она посмотрела на меня и предложила показать, как надо.

Моя конструкция стояла устойчивее, но выглядела настолько случайно, что Счастье заявила: если я встречу это после следующего рождения, то пройду мимо и решу, будто камни просто свалились сверху. Пришлось признать, что прочность без узнаваемости решает только половину задачи, поэтому третью пирамидку мы построили вместе.

16

Несколько плоских камней удалось сложить так, чтобы форма явно отличалась от естественного скопления. Мы специально разрушили конструкцию и несколько раз собрали заново из материала другого размера, проверяя, сохраняется ли общий принцип. Постепенно появился достаточно простой знак, который оба могли бы воспроизвести через годы без точного письменного кода.

Его значение было очевидным: один из нас был здесь. Счастье почти сразу обнаружила вторую проблему: показала разные тела из прежних жизней, затем на пирамидку и спросила, кого именно следует искать. Если после смерти я рожусь в другом виде и найду знак через тысячи лет, сама кучка камней ничего не скажет о теле того, кто её оставил.

Можно было придумать дополнительный условный код, но после забытых букв подобная идея доверия не вызывала. Произвольный символ рисковал исчезнуть из памяти именно тогда, когда понадобится, поэтому требовалось что-то непосредственно связанное с телом и понятное без расшифровки.

Ответ появился через несколько месяцев, когда естественно умерла старая самка из родни Счастья. Мы не трогали останки, пока родственники возвращались к ним, и только после разложения, когда интерес группы почти исчез, забрали череп и перенесли под небольшой скальный навес значительно выше ближайшей воды.

В глубине защищённой ниши построили нашу пирамидку. Череп разместили рядом так, чтобы невозможно было принять соседство за случайное, и теперь сообщение становилось значительно полнее: здесь был один из нас, а жил он в теле существа приблизительно такого вида.

Ни один не считал конструкцию вечной. Навес мог обрушиться, животное способно сдвинуть камни, осадок постепенно заполнит нишу, а сам череп через огромный промежуток времени исчезнет. Однако шанс найти такой знак всё равно был выше нуля, а после нескольких миллионов лет разлуки даже небольшое увеличение вероятности имело смысл.

Когда работа закончилась, Счастье долго смотрела на камни. Затем коснулась пирамидки, показала себя и наш условный знак поиска, смысл которого за годы стал достаточно точным: найди меня. Я ответил тем же и положил ладонь поверх её руки; никаких дополнительных обещаний не требовалось, потому что оба понимали, что выполнить их может оказаться невозможно.

После этого мы начали оставлять подобные знаки только там, где место казалось достаточно защищённым. Череп подходящего естественно умершего сородича находился далеко не всегда, поэтому часть пирамидок сообщала только о нашем присутствии, однако сама привычка постепенно закрепилась.

17

Красивые камни нашли в другом ручье. Один небольшой обломок оказался полупрозрачным и при повороте давал золотистый внутренний блеск, который сразу привлёк внимание. Счастье осмотрела находку, попробовала край и довольно быстро решила, что как рабочий материал она почти бесполезна.

Я всё равно положил камень в сумку, а на вопрос зачем пришлось признать очевидное: я не геммолог. За миллионы лет я научился хорошо различать сырьё для орудий, узнавал многие руды и достаточно уверенно работал с несколькими металлами, но красивый цвет и прозрачность не превращали меня в специалиста по любому минералу, который можно найти в ручье.

При этом человеческая память прекрасно сохраняла другое знание: некоторые редкие красивые камни когда-то стоили огромных денег просто потому, что цивилизация считала их ценными. Если когда-нибудь условия снова позволят воспользоваться человеческой экономикой, выбросить потенциально редкую находку сейчас было бы обидно.

Счастье показала, что камень может оказаться обычным мусором. Я полностью согласился и всё равно оставил, а через несколько дней нашёл ещё один, после чего она перестала всерьёз спорить и ограничилась пожатием плечами. Постепенно разговор перешёл к старым тайникам, и тогда выяснилось нечто значительно более интересное.

За прежние жизни мне попадалось самородное золото, которое даже без лаборатории трудно спутать после достаточного опыта. С медью дела шли сложнее, но я успел нагревать, ковать и плавить отдельные самородные куски, каждый раз снова упираясь не в отсутствие знания, а в отсутствие устойчивой технологической среды. Я прекрасно понимал преимущество бронзы