Аббарр. Песок и пламя - Хельга Воджик

Наполнив обе, старик накинул на плечи тонкое шерстяное одеяло и опустился в кресло. Дерево скрипнуло, принимая его вес, и качнулось. Страницы зашелестели, и вместе с ними пробудились воспоминания. Стурион читал легенды о моолонге, пока глаза не размыли буквы… И каждый раз после, когда сон оставлял его, он шёл в сад и читал. Неизменно наполняя две кружки и дожидаясь восхода Орта. Вместе с тьмой уходило всё то мрачное, что боится огня и нападает лишь во мраке. Стурион прекрасно помнил это чувство. Сколько раз, после ухода супруги на ту сторону, лишь пробуждение Орта спасала его. Новый день вовлекал в круговорот дел и нёс сначала к полудню, а затем и к закату, не оставляя времени на дурные мысли.

Поймав лучи светила, старик захлопывал книгу, поднявшись, смотрел на яркий узор подушек и глиняные кружки, одна из которых всегда оставалась полной.

– Тебе придётся ещё меня подождать, дорогая. Ещё не время, – улыбался бист и шёл открывать торговую лавку.

Но была одна ночь, которую Стурион не мог забыть.

Это произошло после пожара в приюте и ухода Ашри и Зурри. В ночь, когда буря уже утихла, но Вуаль Мэй плотно накрыла Аббарр.

Зловещий песчаный туман, заживо погребённый город, ужас, проникший в каждого. Чёрный Цветок ждал последнего удара, когда Мэй взмахнёт когтистыми пальцами, и смолотые временем горы и кости рухнут на крыши и головы смертных, лишая света, воздуха, жизни.

В ту ночь Стурион, как, наверное, и многие в белом городе, не мог уснуть. Метался в полубреду, полусне, вскакивал, шёл навестить сирот, возвращался в постель и вновь пытался уснуть. Но после очередного пробуждения он понял, что бодрствование отнимет у него меньше сил, чем этот бой за краткое забытьё.

Он сел на постели, спустил ноги на пол, безошибочно попав в сандалии, и почувствовал чьё-то присутствие. Вязкий страх, хлопьями оставленный ночными кошмарами, вцепился в старые кости.

– Он не должен, – голос обжёг разум.

Старик вздрогнул и оглянулся. В комнате было темно, но окно отбрасывало прямоугольник лунного света, которого просто не могло быть – мир по ту сторону утопал в песке. В ореоле зеленоватого свечения стоял ребёнок. Дитя с взглядом, в котором плясало Пламя, но цвет его менялся: разгораясь от белого до красного, превращаясь в фиолетовый и через синий становясь зелёным, чтобы вновь засиять подобно свету Орта.

– Он не должен пересекать барьер, – повторило дитя.

– Кто? – голос Стуриона хрипел и царапал, как удары песка в стекло.

– Останови его, – дитя сделало шаг, и старик разглядел тонкие черты, присущие элвингам, острые уши, как у псов аллати, крохотные рожки на голове и мерцающие чешуйки на коже, что могли быть только у бистов.

– Кого остановить? – Стурион вглядывался в это необычное создание.

– Того, кто придёт, чтобы найти то, что не терял.

– Кто ты?

– Арпанлия, – ответило дитя, и глаза вспыхнули так ярко, что старик зажмурился, отгораживаясь от света рукой.

Когда зрение вернулось, комната была пуста. Стурион выскочил в коридор, заглянул в спальни к сиротам, надеясь, что кто-то просто решил разыграть старика.

С каждым вдохом и с каждым ударом сердца он всё больше верил, что это был лишь морок, сотканный кошмаром и пережитыми невзгодами прошлых дней.

Стурион устало побрёл к очагу. Опершись одной рукой на стол, второй налил в кружку давно остывшую лимру и устало прикрыл глаза.

В дверь ухнул ветер, и кружка дрогнула в руке старика, расплескав взвар. Стурион шёпотом ругнулся и, взяв тряпку, вытер бурые пятна на столе.

Может, отбившийся орх, подумал торговец, подойдя к двери. Стурион опустил засов, чего уже не делал пару десятков лет. Тихо, чтобы не разбудить, он заглянул в детские комнаты. Удостоверившись, что все на месте, старик вернулся к остывающей лимре. До рассвета было далеко. Новый день наступит, лишь когда Мэй сменит гнев на милость, а до того – не будет груза и торговли. И сколько времени этого ждать – известно лишь богам.

Старик посильнее запахнул халат, сполоснул харн, наполнил свежей водой и травами. Приручённое пламя обняло донышко вытянутого сосуда, в котором зарождался пряный напиток, а старик тем временем достал книгу. Белый переплёт и вязь слов, легенды, собранные среди разноцветных песков Мэй и записанные рукой сына старого друга. Эта книга ждала у порога, как последнее прощание. И сердце старика отчаянно сжималось каждый раз, как он проводил ладонью по кожаной обложке и касался холодных металлических уголков. Но вместе с тем истории в ней были не просто сказками, это было путешествие моолонга, вышедшего из тьмы к свету, проделавшего путь от мягкотелой личинки до тарука – караванщика.

Перевернув несколько страниц, Стурион долго смотрел на карту Мэйтару. На ней были отмечены логова чудовищ, шесть оплотов, врата в Бездну, ловушки, монстры, руины… Места, где бывали герои и враги, с которыми они сражались. Вот только самих героев на ней не было. Ведь удивительная магия легенд в том, что они никогда не заканчиваются. Герой жив, пока жива память о нём, пока ткутся слова легенды и звучат песни.

Стурион всматривался, надеясь увидеть тех, чья история ещё не отрастила крылья. И взгляд старого биста раз за разом возвращался к подножию северных Энхар, где обращались в песок остатки Архива Тирха.

Никто не знает, сколько он просидел так, читая и разглядывая, утонув в волнах строк и череде образов, захваченный историями, что рождались и умирали в песках, но очнулся от крика.

Это был вопль, полный отчаянья и боли. Крик, пробирающий до костей и выворачивающий наизнанку.

Слезинка блеснула в выцветших глазах старика и, сорвавшись, упала на страницу книги.

– Нет ни одного тарука, что не нёс бы чёрных плакальщиков, – с болью прошептал Стурион. – Прости, старый друг, что не уберёг его.

Редко выдавалась ночь, чтобы эхо этого крика не касалось ушей торговца. А позже он лишь нашёл подтверждения тому, что уже знал.

Когда Вуаль Мэй развеялась и улицы Аббарра вновь засверкали белым камнем, на том месте, где некогда стоял сиротский приют, обнаружили лишь пепелище. Но удивительным было не то, что пожар уничтожил здание без остатка, оставив лишь чёрное выжженное пятно, а то, что среди пепла и золы, застыв, сидел тхару. Он был неподвижен и чёрен: грязь, сажа и смуглая кожа делали его похожим на демона Бездны, а горящие, словно угли, глаза внушали страх каждому осмелившемуся заглянуть в них. В этих глазах горела боль и злость. Такие глаза у тех, кто уже повидал Дартау и не страшится вернуться туда. Так смотрят те, кому больше нечего терять.

Прибыла стража и попыталась выпроводить тхару, но демон ожил, и пролилась кровь. Потребовалось